— Ппочему нет?

— Что-то с охранными системами, — говорит Рэйчел. — Лукас знает об этом больше, чем я.

Я даже представить себе не могу, как мы донесём эту штуку до сейфа, не говоря уже о том, чтобы включить её, не привлекая внимания. Всё оказывается гораздо сложнее, чем я думал.

— С каждой минутой эти взрывчатые вещества выглядят всё лучше.

— А разве нет? Я взял их с собой на всякий случай. Чёрт, когда мы закончим, я, может, просто взорву их назло всем.

— Ты правда думаешь, что у нас всё получится? Конечно, на кону многое для меня, но для Николь, ещё больше.

— Что ты имеешь в виду?

— Если она тебе не сказала, то я не вправе ничего говорить.

— Но ты уже сказал. Что происходит? Если Николь действительно хотела сохранить что-то в секрете, ей не стоило мне рассказывать.

— Она умирает. Рак. Наступила ремиссия, когда она стала хранителем Джимми. Теперь, когда его не стало, все пошло прахом. Она думает, что у нее есть несколько месяцев. Я даю ей максимум две недели.

— Ты, блядь, издеваешься надо мной.

— Нет. Сам видела. Я не знаю, какие заклинания она использует, но магия единственное, что удерживает ее на ногах. Если она не вернет Джимми в ближайшее время, ей конец. Может быть, даже слишком поздно.

— Черт возьми, Николь, — говорит она. — Почему она рассказала тебе, а не мне?

— Потому что я возразила ей по нескольким вопросам, и это был единственный способ убедить меня, что она не морочит мне голову.

— Ты же, не поверишь, ей на слово?

— Думаю, ты не совсем понимаешь, какими были наши с ней отношения, — говорю я. — Тот факт, что я до сих пор ее не пристрелил, многое говорит о моем личностном росте.

— Я и забыла, что ты познакомился с ней в...

— В самый неудачный момент?

— В самый амбициозный, — говорит она. — Мы все были молоды и глупы.

— Амбициозны. Да. Вот что делает магия, Проблема не в силе, а в людях, которые могут ее использовать.

— Магия просто все портит, не так ли?

— Мы не совсем супергерои, — говорю я. — А если и так, то мы действительно недееспособные.

— Мой отец считал себя таким, — говорит она. — Он был просто идиотом, который не мог разобраться в собственном дерьме.

— Плохим?

— Сбитым с толку, — говорит она. Она присаживается на край тележки и вытирает пот со лба тыльной стороной ладони. — Он действительно думал, что может сделать мир лучше под дулом пистолета. Работа наемника его устраивала.

— Но не тебя.

— Я никогда не рассказывала тебе, что с ним случилось, не так ли?

Я сажусь как можно дальше в тени, прислонившись к краю трейлера.

— Ты никогда не говорила об этом. Это было не мое дело.

— В далекие, черт возьми, девяностые? Сьерра-Леоне наняла этих наемников для охраны алмазных рудников от повстанцев. Только вместо охраны они захватили их. Я точно не помню, что с ними случилось, но годы спустя мы были в команде, нанятой для того, чтобы делать то же самое. Мне было пятнадцать.

— Я не вижу, чтобы все шло хорошо, — говорю я.

— Ничего хорошего из этого не вышло. Можно подумать, они должны были усвоить урок, но, конечно, у власти были другие люди, и они паниковали, потому что происходило одно и то же дерьмо. В течение недели все летит к чертям собачьим. Мы единственные в команде, кто не хочет воровать алмазные копи. Я пытаюсь убедить своего отца уйти. Он хотел все исправить.

Я вижу, к чему все идет, и это не сулит ничего хорошего.

— Черт. Мне жаль.

Она пожимает плечами.

— Он сам сделал свой выбор. У нас с ним были примерно одинаковые навыки. Он лучше меня обращался со взрывчаткой. Однажды я видела, как он превратил взрыв гранаты в иглу и с ее помощью подбил танк.

— Как долго ты продержалась?

— Дольше, чем ожидала, — говорит она. Она улыбается, вспоминая что-то. — Надо понимать, он был хорош. Гораздо лучше меня. Подлый. Многому научил меня в том, что касается отвлекающих маневров и партизанской тактики. Мы многих из них уничтожили.

— Но этого недостаточно?

— Недостаточно, — говорит она. — Знаешь, что отличает такие страны, как США, от горячих точек вроде Сьерра-Леоне? Размер наших семей. Кем ты себя считаешь в первую очередь, американцем или магом?

В последнее время я сам не понимаю, кто я такой, но знаю, к чему она клонит.

— Маг. Трудно не стать магом.

— верно. Мы, твой народ, хочешь ли ты признать это ь или нет. Неважно, из какой мы страны, мы все маги. Нормальные американцы в большинстве своем считают себя американцами, верно?

— Пожалуй, да.

— Люди, с которыми мы сражались, не считали себя сьерралеонцами. Они хотели бы, но их мир не позволял им этого. Они считали себя членами Объединенного революционного фронта, или менде, или темне. Даже те ублюдки, которые нас нанимали, не считали себя частью страны. Мы сражались за De Beers, Национальную корпорацию по добыче алмазов, за некомпетентного лидера, который потворствовал разгулу коррупции. Сьерра-Леоне, это место, но не народ.

— А мы чем лучше?

— Нет, — говорит она. — В этом-то и дело. Что бы мы ни считали своим: страну, семью, культуру, что угодно, все это чушь собачья. Мы говорим себе ту же ложь, что и все остальные. Единственная причина, по которой мы не выходим на улицы и не убиваем друг друга, это то, что мы слишком напуганы.

— Или ленивы, — говорю я.

— И это тоже.

— Так что же нам делать?

— Ничего, — говорит она. — Делать нечего. Лучше не станет. Все только ухудшается. Пока не останется совсем ничего.

— Не могу поверить, что я тут такой позитивный, — говорю я, — но я с тобой не согласен. Мы с тобой повидали много смертей и боли. Знаешь, что некроманты почти никогда не совершают самоубийств?

— В самом деле? Я думала, что у каждого из вас в заднем кармане должен быть план побега в форме револьвера.

— В этом нет смысла. Это не закончится. Твоя душа будет продолжать жить, нравится тебе это или нет. Может, это и неприятно, но все равно будет. То, о чем ты говоришь, это твое ничто? Его не существует. А если и существует, то я пока не видел никаких доказательств этого.

— Ты хочешь сказать, что мы должны продолжать пытаться сделать это лучше, потому что здесь нет пустоты, в которую можно убежать?

— Я, черт возьми, не знаю. Я просто знаю, что это не так просто. Что ты будешь делать, решать тебе. Большинству из нас это удается лишь однажды. Я думаю, это считается?

— Господи. Ладно, мы уже израсходовали весь наш запас сентиментальности на неделю, — говорит она.

Мы затаскиваем дрель в кузов грузовика и закрепляем ее грузовыми ремнями. Рейчел идет в трейлер за парой бутылок воды, а я открываю пассажирскую дверь, чтобы немного проветрить салон.

И тут я вижу это, стреляную гильзу 50-го калибра на полу. Она закатилась под пассажирское сиденье вместе со смятым листком бумаги с написанной на нем руной.

— Проблемы? — Спрашивает Рейчел, выходя из трейлера. Я убираю и то, и другое в карман, прежде чем она успевает забраться в грузовик.

— Там чертовски жарко, — говорю я. Опускаю стекло со стороны пассажира. Это старый грузовик с заедающей рукояткой.

— Добро пожаловать в Вегас, — говорит она. — Все в порядке?

Я хочу спросить: почему ты стреляла в Руди? Почему ты пропустила меня? Ты наняла команду, чтобы они убивали твоих клиентов? Убрать Николь? Устроить все в "Белладжио"?

Вместо этого я говорю:

— Да, конечно, — и сажусь в машину.

Глава 19

Мы оставляем пикап на ремонтной площадке, заполненной грузовиками. Там его никто не заметит, но Рейчел все равно накладывает на него маскировочное заклинание.

Рейчел направляется обратно в клуб, но я откланиваюсь, сказав, что скоро буду. Мне нужно подумать.

Я угоняю грузовик и паркуюсь на обочине. Я захожу в одно из казино, по-моему, "Венецианец", все выглядит как-то по-итальянски, скорее кричаще, чем как-либо еще. По крайней мере, там есть кондиционеры. Рядом с кафе можно прокатиться на гондоле по кругу, что-то вроде Туннеля любви. Я беру эспрессо и сажусь рядом с искусственно созданным венецианским каналом.