Я знаю, что нахожусь за правильным столом, потому что мне трудно разглядеть трех других игроков, сидящих за столом.

— Хотелось бы знать, с кем я играю, — говорю я. Крупье улыбается мне.

— Это их дело, — говорит она.

— Могу я хотя бы узнать, кто такой крупье?

— Венди, — говорит она.

— Венди?

— Ну, это тело Венди.

— Я имею в виду...

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, — говорит она. — И у меня есть очень веские причины не говорить тебе.

— В этом смысле они как заноза в заднице. — Я поворачиваюсь на голос слева от меня. Расплывчатая фигура превратилась в очень убедительного двойника Фрэнка Синатры.

— Это касается территории, — произносит голос справа. Мужчина в пиджаке в мелкую клетку, который, похоже, был сшит в сороковых годах. Он кажется мне смутно знакомым, но я не могу вспомнить, кто он такой.

— Извините, я опоздала. — Женщина в бело-лазуритовом платье-футляре с широкими бретелями на плечах. Ближневосточный? Персиянка? Египтянка? Трудно сказать. Кем бы она ни была, она потрясающая.

— Фрэнк Синатра и... Луи Прима? Нет, Сигел.

Багси Сигел и Фрэнк Синатра. Два человека, которые, по сути, создали современный Лас-Вегас. Сигел построил его, Синатра и его приятели из "Крысиной стаи^[7]" определили его.

Я смотрю на женщину.

— Вас не узнаю.

— Я не такая, как Фрэнк и Багси, — говорит она.

— Привет, — говорит Багси. — Мы уже говорили об этом.

— Извини, — говорит она. — Бенджамин. Я даже не совсем из Лас-Вегаса.

В ней есть что-то знакомое. Оттенок ее кожи, волосы, цвета ее платья.

— Вы, часть Луксора, — говорю я. — Хотя я не уверен, что это имеет смысл. Эти двое более или менее определили Вегас.

— Мы, воплощения, — говорит Старина Голубые Глазки. — Воплощения Лас-Вегаса. На самом деле у нас здесь нет богов. — Женщина демонстративно прочищает горло. — Ладно, парочка.

— Я Шайт, — говорит женщина. — Египетская богиня…

— Судьбы, — отвечаю я. — Я думала, у вас нет пола.

— Нет, — говорит она. — Мужчина, женщина, для меня не имеет значения. Меня зовут Шайт или Шай, в зависимости от настроения.

— Только не спрашивай ее о свинье, — говорит Сигел.

— Ты что, привезла что-то из экспонатов Луксорского музея? — Когда Луксор открылся, на антресолях была выставлена выставка короля Тутанхамона, где были представлены некоторые артефакты из гробницы Тутанхамона, а также множество репродукций. А потом он закрылся, и все его имущество передали в дар Музею естествознания.

— В каком-то смысле да, — говорит она.

— Тогда разве ты не должна быть в музее?

— Можно было бы так подумать, но нет. В этом городе мне легко материализоваться. Я быстро вписалась в местное общество. Я принадлежу Лас-Вегасу гораздо больше, чем мертвому королевству в пустыне. Уверен, ты понимаешь, Миктлантекутли.

— Да, я знаю, как это работает.

Она, частица богини, которая обрела себя в стране, не осознававшей, что поклоняется ей. Это мало чем отличается от того, как я вжился в роль бога смерти.

— Но я не понимаю, зачем я здесь, — говорю я. — Я киваю в сторону крупье.

— Нам нужно поговорить с тобой об Оракуле, — говорит Фрэнк.

— Об каком Оракуле?

— Не надо оскорблений, Эрик. Мы знаем, кто ты такой, — говорит крупье. Она достает из колоды несколько карт и кладет перед каждым из нас короля пик рубашкой вверх. — Мы знаем, зачем ты здесь. — На стол ложатся четыре дамы, все червовые. — Как ты сюда попал. Король червей с мечом, вонзенным глубоко в голову. — И кого ты ищешь.

Чередующиеся валеты, червы и пики рубашкой вверх. Кроме моей.

— Что это за карта?

— Не знаю. Взгляни, — говорит дилер. Я переворачиваю карту. Это джокер.

— У тебя в колоде какие-то странные карты, — говорю я.

— Ладно, хватит болтать, — говорит Сигел. — Нам нужно, чтобы ты нашел Джимми, так же сильно, как и ему нужно найти Джимми.

— Почему?

— Мы все занимаемся, скажем так, схожим делом, — говорит крупье. Она смахивает со стола все карты и раздает новую руку без карточных фокусов. — Обычно нам всем было бы плевать. Он делает свое дело, мы свое. Но все изменилось. Он мешает нам выполнять нашу работу.

— И что же это за работа?

— Это Лас-Вегас, — говорит Сигел. — Он построен на мечте о большом успехе. Эта мечта подпитывается не деньгами, хотя можно было бы подумать, что именно ими. Она подпитывается надеждой, судьбой и удачей.

— Мы существуем благодаря случайности, — говорит Фрэнк. — Люди, которые воплотили свои мечты в реальность, сорвали большой куш, хотят они того или нет, но им просто повезло.

— Можно сколько угодно строить планы, — говорит Шейт. — Стать лучшим в своем деле, но все равно своим успехом ты обязан случайности. Но есть один маленький грязный секрет.

— Что ты знаешь о случайности? — спрашивает крупье.

— Что она случайна?

— Забавно, — говорит Шейт. — На самом деле это не так. Какова вероятность того, что слон пробьет потолок?

— Не знаю. Один к миллиарду?

— Если смотреть на это с одной стороны, то да. На самом деле это невозможно предсказать. Существует так много факторов, так много неизвестных, что ни одно число не будет даже близко к истине.

— Я слышу, что сейчас прозвучит "но".

— Но, — говорит Сигел, — если посмотреть на это с другой стороны, абстрагировавшись от контекста, то вероятность 50 на 50.

— Я не силен в математике, — говорю я, — но почти уверен, что ты ошибся.

— Это бинарная система, — говорит Синатра. — Она применима ко всему. Даже к тому, что ею не является. Либо слон пробьет потолок, либо нет. Вероятность того или иного исхода зависит от того, есть ли вообще слон над потолком. И это тоже 50 на 50.

— Либо слон там, либо нет, — говорю я. — С математикой у меня по-прежнему проблемы, но ладно, допустим. А что, если слон уйдет?

— И это снова 50 на 50. С точки зрения статистики, вероятность может быть бесконечно малой. Но в конечном счете, как и все остальное, это либо происходит, либо нет. Либо слон пробьет потолок, либо нет. Либо слон уйдет, либо нет.

— А вероятность того, что слон вообще окажется там, тоже 50 на 50?

— Ты начинаешь понимать.

— Не знаю, стал бы я так далеко заходить, но я подыграю, — говорю я. — Пролезет ли слон сквозь потолок, зависит не от одной, двух или полудюжины вещей. Их сотни. Миллиарды. Прежде чем слон сможет проломить потолок, он должен оказаться там. Прежде чем он окажется там, он должен попасть в город. Прежде чем он попадет в город, его нужно поймать в Азии и привезти сюда.

— И прежде чем все это произойдет, нужно создать Вселенную, — говорит Шайт.

— Точно, — соглашается дилер. — Чтобы слон выпал из потолка, должно произойти множество разных событий.

— И Джимми как бы вмешивается в этот процесс, не так ли?

— И да, и нет, — говорит Сигел. — С одной стороны, это именно то, как он воспринимает время. Каждый момент, это отдельная группа двоичных файлов. Что делает Оракул, так это определяет возможные варианты будущего, чтобы все произошло так, как он хочет, а затем подталкивает все эти отдельные события в нужном направлении. Может быть, это изменит выбор браконьера, который однажды выйдет на охоту, спасет жизнь слону, создаст цепочку событий, которые приведут к тому, что его поймают, отправят в Лас-Вегас и привезут в "Белладжио"...

— Где он может пробить потолок, — говорю я.

— Именно так, — говорит Шейт. — Иногда это так просто. Когда Оракулу приходится вносить более одного изменения, это становится сложнее. У него есть ограничения.

— Например, что?

— Это не может изменить прошлое, — говорит дилер— Только будущее.

— Это ничего не может изменить, — говорит Сигел.

— Давайте рассмотрим твою ситуацию, — говорит дилер. — Десять лет назад было внесено несколько очень незначительных изменений. Не потому, что это были самые простые или лучшие изменения, которые он мог внести, а потому, что они были единственными, которые он мог сделать.