— А ты что так рано?
— Да хозяин кровати заявился на рассвете, — нехотя ответил Кирилл.
На станции не оказалось ни начальства, ни платформы.
— Платформу подадут не раньше чем через два часа, — сказал дежурный. Спустя два часа нам повторили то же. И начались многократные хождения. Мы уже всерьез заволновались: так можно проходить неделю. Просили, показывали бумажки, требовали и все больше мрачнели…
Минул день, и вечером мы получили наконец более определенный ответ:
— До утра платформы не будет. Отдыхайте, вам позвонят.
Вернулись на мерзлотную станцию, Кирилл пошел спать в машину, а Георгий снова улегся на раскладушке в кабинете. И только он уснул, как в мозг тонким жалом впился телефонный звонок: платформа подана. Минутное недовольство необходимостью расставания с постелью в ночной час быстро сменилось бурной радостью: закончилось мучительное ожидание. На получение платформы потеряли меньше двух суток, а ведь многие уверяли нас, что, несмотря на все обещания, раньше чем через трое суток нам не уехать.
Грузиться пришлось самим. Это сизифов труд. Проволоки нет, ножниц, чтобы ее резать, тоже нет, а опыта по укреплению машины на платформе — тем более. За качеством нашей работы следила приемщица товарной конторы — требовательная молодая женщина. Просили ее сжалиться над нами и не заставлять проделывать все, что «положено», но она не уступила ни на йоту. Женщина была словно высечена из гранита. Иногда по губам пробегала сдержанная улыбка, но в следующий миг улыбка исчезала, и она, ловко прыгнув на платформу, пробовала натяжение проволоки, которой мы привязывали машину, и снова браковала. Под конец мы ее возненавидели больше, чем дорожную пыль. Злые и измученные забились в машину и мгновенно уснули.
В автомобиле по железной дороге
Сквозь сон чувствовалось, как платформа дергается и дрожит. Но когда мы проснулись, оказалось, что она стоит на месте. Вылезли из машины. (Зияло солнце. Рядом селение, впереди большая станция, паутина рельсов и наша платформа, предпоследняя в конце длинного товарного состава. Выяснилось, что это станция Уруша (всего в ста километрах от Сковородина) и торчать тут будем несколько часов. Состав наш сборный, поэтому в пути возможны длительные задержки. После напряженных переговоров с дежурным по станции нашу платформу прицепили к составу цистерн, которому открывалась зеленая улица.
Поезд тронулся. Мы вытащили на платформу раскладушку и улеглись на нее загорать. Сажа тонкими иголками колола тело, но и солнышко палило немилосердно, так что мы блаженствовали и покрывались солнечно-угольным загаром. Мелькавшие группы ремонтных рабочих с удивлением смотрели на двух полуголых мужчин, бродивших по единственной платформе среди длинного состава цистерн.
Помахали на прощание Ерофею Павловичу — последнему городку Амурской области. Впереди огромная Читинская область.
Плыли пологие горы, холмы, леса, поляны в цветочном ковре. Рябило в глазах от ярко-красной саранки. Впервые мы увидели этот крупный цветок еще на юге Якутии, не зная его названия. В Сковородине один из мерзлотоведов преподнес нам большой и красивый экземпляр цветка и отрекомендовал его как саранку. Теперь мы встречали ее как старую и близкую знакомую, попутчицу и друга, сопровождавшую нас и прощавшуюся с нами.
Смотришь на таежные дали, и в голове проносятся мысли: «Как же ты огромна, Россия!» На путевых указателях четырехзначная цифра — расстояние до Москвы, а если повернуть чуть в сторону, пойдут безбрежные дали и шири, без дорог, неведомые и таинственные. Таких просторов нет ни в одной стране.
Станция Могоча. Небольшой городок с несомненным перспективным будущим. Отсюда геологи завозят оборудование в Чарскую котловину, где в недрах Удоканского хребта найдены богатейшие запасы меди. На базе Удоканского месторождения вырастет горнорудное предприятие.
Близится вечер. Мчимся вперед. Мимо проносятся мосты и горы, станции и встречные составы. Не надо нажимать на педали и заботиться о бензине. Путешествие в автомобиле по железной дороге имеет свои прелести. Наслаждаемся предоставленной свободой. Но, как всегда, однообразная свобода надоедает. Начинаем традиционный спор о том, что важнее в науке: широкие научные обобщения и создание на основе их принципиально новых решений или углубленная разработка различных существующих проблем с поисками в их недрах неизведанных физических явлений и закономерностей. Георгий — за первое, Кирилл — сторонник второго.
На этот раз спор шел вяло: красоты окружающего, жара, сажа и избитость темы быстро погасили наш пыл. Поэтому переключились на новую тему: в какой обстановке лучше писать научные работы. Георгий любил работать в домашней тиши за письменным столом, заваленным книгами и журналами. У Кирилла же со студенческих лет выработалась привычка трудиться в шумной обстановке. Теперь на службе у него тихий кабинет, не мешают Кириллу и дома. Это Кирилла не устраивает. Рядом с письменным столом он установил проигрыватель, притащил стопу долгоиграющих пластинок, начиная с фортепианных концертов, симфоний и опер, кончая эстрадными песенками и джазом, и борется с тишиной с помощью музыки. Кирилл даже разработал своеобразную теорию: в каких случаях нужна та или иная музыка. Он считает, что математические вычисления и хорошо продуманную работу, не требующую особых раздумий, легче выполнять под звуки джаза. Когда возникают затруднения и неувязки в работе, лучше слушать симфоническую музыку. А когда работа не клеится, когда старые теории отвергнуты, а новых в голове нет, когда возникают сомнения в возможности решения поставленной задачи, надо слушать траурный марш или лучше всего сонаты Шопена. Траурные звуки заставляют забывать постороннее и унестись далеко от земного. Там полнейшая пустота, а в этой пустоте витает проблема, над которой работаешь. Она извивается, ускользает от тебя. Но вот ты ее ухватил. Ура! Можно заводить джазовую музыку. А вот оперы и вокальная музыка отвлекают от работы…
На следующий день пейзаж изменился. Пошли низкие холмы и горы, странные холмистые степи.
В Чернышевском чуть не задержались. Состав стоял, и мы изнывали от жары. Кирилл увидел неподалеку ледяной склад, пошел туда за льдинкой, а Георгий, растянувшись на раскладушке, загорал… И вдруг сквозь дремоту он услышал, как что-то царапает по борту платформы. Не сообразив сразу, в чем дело, Георгий вскочил лишь тогда, когда таинственное царапанье окончилось и девушка в форменной одежде с мелом в руках уходила…
— Что вы написали? — закричал он.
Она повернулась и, весело смеясь, сказала:
— Билет на пляж выписала, сможете теперь загорать до утра…
— Что-о-о-о? Почему-у-у?!
— Запрещено цеплять к цистернам некондиционный груз. Пойдете сборным завтра…
— Это мы-то некондиционный груз?! Сотрите немедленно!
— Теперь уже поздно: вон маневровый идет за вашей платформой.
Пришлось одеться и бегом нестись к диспетчеру. С трудом удалось спасти положение…
Вскоре состав тронулся. Опять поплыли складчатые холмы и степь без конца и края. Слева от железной дороги мелькала заросшая кустами речка. Обходя холмы, состав почти касался локомотивом своего хвоста. Через полтора часа мы были в Куэнге.
Здесь нашу платформу за одну минуту отцепили и оставили на путях. Мы осмотрелись. Вдали виднелась станция. Наверху несколько домиков, вероятно поселок. Рядом протекала река Куэнга, вдоль которой мы ехали.
Через луга, кустарники, топча ногами цветы и желтую степную травку, пошли к речке. Она небольшая, но, судя по многочисленным купальщикам, глубокая. Мы так черны от сажи и пыли, что постеснялись подойти к ним и расположились у мелководья. Чтобы погрузиться в воду, пришлось ложиться на дно. Мылись неистово, как солдаты, отведенные с передовой на отдых в тыл. После на общем пляже спокойно поплавали среди местных любителей воды.
Маневровый паровоз пришел в сумерки. Разгрузились своими силами. Разгрузочная площадка узенькая и завалена известью. Пришлось съезжать на самом ее конце, при этом помяли низ машины. Первая царапина! Но ни в одном долгом пути, а тем более в таком, без этого не обойдешься.
