– Так вот зачем мы здесь? Чтобы изгнать ее призрак?

Луиза кивнула.

– Что это означает? – спросил Леон.

Доносившиеся от воды приглушенные слова молитв придавали погожему дню слегка зловещий оттенок и размывали обыденные очертания реальности.

– Я не знаю, – сказала Луиза. – Я пробую все подряд. Я надеялась, что, вернувшись в это место, пойму, что делать. Может быть, если я искуплю то, что оказалась полным ничтожеством, она оставит меня в покое. Или, может, она хочет, чтобы я в последний раз покормила уток. А может, единственное, что меня спасет, это место в Нью-Йоркской филармонии.

– Ты не ничтожество, – возразил Леон.

– Полагаю, у вас с Фрейей Ракофф очень разные понятия о том, кто ничтожество, а кто нет. – Луиза поднялась и, протянув Леону руку, вздернула его на ноги. – Давай покончим с этим.

Она сунула руку за пазуху пальто и вытащила пригоршню соли.

– Но сперва я на всякий случай положу это тебе в карман. Она из заначки моей матери. Местечковая соль из «Сакса» на Пятой авеню.

Луиза высыпала белые кристаллики в карман его джинсов, и Леон покраснел от небрежной интимности этого жеста. Он не очень понимал, как его угораздило стать аксессуаром в Рош-Хашановском экзорцистском обряде, но ни за что не хотел бы это пропустить, несмотря на то, что ему было страшновато.

Она крепко взяла его за руку, и они двинулись через туннель, проложенный под Вестсайдским шоссе, к толпам у реки. Леон случайно выпустил ее руку, и его немедленно затянуло в потеющую массу облаченных в черное тел. Он запаниковал, не в силах отличить их лица одно от другого, убежденный в своем наркотическом помрачении, что все эти мужчины – не отдельные личности, а щупальца огромного лавкрафтианского чудища. Он выбрался на поросший травой пятачок и, пытаясь отдышаться, принялся отчаянно озираться по сторонам в поисках Луизы. Она постучала его по плечу.

– Ты в порядке?

– Нет, – сказал он. – Я обкуренный и на измене. Сколько я выбирался из толпы? Двадцать минут? Тридцать?

Луиза со смехом взглянула на часы:

– Минуты две, две с половиной?

Она свернула к воде, но Леон протянул руку и схватил ее.

– Не бросай меня.

Луиза обернулась с выражением, истолковать которое Леону сейчас, в его состоянии, было не под силу. Снисхождение? Сострадание? Недоумение? Все сразу?

– Неслабо тебя накрыло.

– Это моя гипервентиляция навела тебя на мысль? – выдавил он из схлопывающихся легких. – Я не могу дышать. Кажется, у меня сердечный приступ.

– Да нет у тебя никакого сердечного приступа.

– Откуда ты знаешь? Ты что, врач?

– Нет, я опытная потребительница. И я хорошо в этом разбираюсь. Я, можно сказать, эксперт по паническим атакам под марихуаной. Поверь мне, я знаю, что с этим делать. – Она взяла его руки в свои. – Ты знаешь анекдот про то, как еврей и католик попали в авиакатастрофу?

– Ты серьезно пытаешься рассказать мне сейчас анекдот?

Луиза проигнорировала его.

– Так знаешь или нет?

Леон покачал головой, пытаясь не смотреть на хасидов справа и слева от него.

– Сфокусируй взгляд на мне, – велела она.

Он кивнул, внезапно расхотев пререкаться. Ее властный голос действовал на него успокаивающе.

– Ну так вот, попали еврей и католик в авиакатастрофу.

– А что ее вызвало? – перебил Леон, воображая самолет, который падает с неба и обрушивается прямо на них; укрыться на берегу было негде, и это его беспокоило.

– Это не важно, – с легким раздражением в голосе отмахнулась Луиза. – Но я могу сказать тебе, что в этой авиакатастрофе никто не погибнет. Так легче?

Леон снова кивнул.

– Ну и вот, выбираются еврей и католик из-под обломков самолета, католик видит, как еврей крестится, и говорит: «Я рад, что ты пришел к Иисусу». Еврей спрашивает: «Ты о чем?» Католик отвечает: «Ты только что перекрестился».

Луиза выпустила руки Леона и осенила себя крестным знамением. Ему показалось, что толпа попятилась от них, и он почувствовал на своей коже дуновение свежего воздуха. Он был совершенно уверен, что все хасиды до одного взирают на них с ужасом, но ему было так страшно, что он не отваживался повернуть голову.

– А еврей ему и отвечает: «Вот еще! Даже не думал». И снова крестится, приговаривая: «Очочки, яички, бумажник, сигара». Дошло? Очочки. – Она коснулась глаз. – Яички.

Она коснулась паха.

– Бумажник. – Она похлопала себя по левой груди. – Сигара.

И по правой.

Леон проследил глазами за движением ее пальцев. Он отметил, что на ней нет лифчика.

– Так, – сказала Луиза. – Очочки при тебе?

Леон поднял руку и ощупал свои очки.

– Да.

– Яички?

– А где же им еще быть? – с невозмутимым видом отозвался Леон.

– Бумажник?

– Угу. – Он похлопал себя по заднему левому карману.

– Ну а вместо сигары пускай у нас будут ключи.

Леон ощупал металлический стержень, впивающийся в левое бедро.

– Тут.

– А теперь повторяй за мной, – велела Луиза. – Очочки, яички, бумажник, сигара.

– Очочки, яички, бумажник, сигара, – подчинился Леон.

– Вот видишь? Теперь ты в порядке.

Он и в самом деле был в порядке. Он знал: когда его отпустит, ему будет стыдно за то, что его так накрыло, но сейчас он искренне верил, что Луизино заклинание спасло ему жизнь. Дыхание его успокоилось, ощущение осеннего воздуха в легких было упоительным.

– Ну что, – сказала Луиза, – готов свалить отсюда?

– Но как же наши грехи?

– Ну их к черту. Теперь, когда я здесь, все это кажется мне неправильным. Моя мать ненавидела этих людей. Если бы я совершила ташлих, она потом бы меня за него с потрохами съела. К тому же я хочу черно-белого печенья.

Он взял ее за руку. Она повела его за собой сквозь толпу мужчин, которые больше не казались спрутообразным чудовищем, а превратились в кучу неопрятных неббишей[10] в дурацких шляпах. Хасиды расступались перед Луизой, чтобы ненароком ее не коснуться. Объяснение у этого фокуса было самое что ни на есть прозаическое, и все равно это казалось Леону каким-то чудом, наподобие того, как Моисей заставил расступиться Красное море[11].

– Кажется, я кое-что про тебя понял, – сказал Леон, когда они очутились в пустом туннеле под шоссе.

– Ну и что же ты понял?

– Ты ведьма из Борщового пояса[12].

Она засмеялась. Кажется, эта мысль ей понравилась.

– И что это значит?

– Ты пустила в ход магию. Отогнала злых духов и спасла меня.

– Нет. Я не дала тебе сесть на измену.

– Нет, – твердым тоном произнес он. – Ты сделала нечто большее. Я хочу сказать, что если твоя мама – диббук, то в твоей власти изгнать ее из твоей жизни.

– Да? – сказала Луиза. – И каким же образом?

– Не знаю, – ответил Леон. – Но я же не ведьма. Это ты ведьма.

Они были уже почти в конце туннеля. Леон плелся нога за ногу – ему не хотелось снова погружаться в повседневность. Он боялся, что она выпустит его руку и они разойдутся по своим отдельным квартиркам и своим отдельным жизням; что странная интимность этого дня развеется, как только они вновь окажутся в городе. Он притянул ее к себе и поцеловал, вспомнив тот миг всего несколько недель тому назад, когда они, обнаженные, наконец очутились в постели и их тела впервые соприкоснулись кожа к коже. Он всегда любил его больше всего – это ощущение сродни полной дезориентации, когда ныряешь в ледяное горное озеро, а потом все твои чувства медленно переориентируются на новую водную реальность.

Шумное семейство вошло в туннель позади них. Идишские слова эхом заметались между бетонными стенами, и они отпрянули друг от друга, но Луиза не выпустила его руки. По-прежнему держась за руки, они вынырнули в парк и как по команде заморгали, ошарашенные обрушившимся на них обычным осенним днем. Леон повернулся к Луизе и увидел, что она плачет.