Головы всех гостей поворачивались, следя за его продвижением сквозь толпу. Одни вздыхали по нему и пытались добиться его благосклонности знойными взглядами или остроумными беседами. Другие отступали, словно боялись привлечь его безраздельное внимание.

В Темных Сезонах термин «прирожденный дурак» был общепринятым при всех дворах. И хотя я ненавидела вешать на кого-либо подобные ярлыки, такие люди делились на два класса: «безумцы» и «простаки», и все они принадлежали Короне.

Людей, которых этот мир называл безумцами, считали опасными для общества. Их запирали в подземельях и каменных мешках — камерах, расположенных либо внутри каждого замка, либо разбросанных по землям.

Людей, которых этот мир называл простаками, принуждали к различного рода службе, в зависимости от королевства. Весна использовала этих рожденных душ для развлечения. Базил и Фатима распределяли их по всей стране между бродячими труппами или отдавали дворянам, которые предпочитали такого рода развлечения в своих уединенных поместьях. По этой причине в самом дворце Весны такие люди не жили.

Но в этом Сезоне существовал третий вид так называемых «дураков». Профессиональный.

Шут.

Лицензированная фигура и продукт долгих тренировок. В отличие от прирожденных душ, шуты не являлись собственностью своих государей. Это были высокопоставленные игроки, специализирующиеся на искусстве откровенности, перформанса и изящной словесности. В качестве своего ремесла они путешествовали с закатными карнавалами и полуночными фестивалями, царившими по всей Весне.

Все, кроме Придворного Шута. Будучи самым ценным представителем своего ремесла, он жил при дворе, где был назначен развлекать Корону, имея дополнительную свободу консультировать монархию и влиять на нее.

Именно это имел в виду Элиот, когда назвал шута особым оружием Короны. То, что Поэт был самым популярным человеком в зале, давало ему власть. Это делало его выдающейся фигурой на политической и социальной шахматной доске.

Я схватила вилку, крепко сжав ее за черенок. Мужчина должен быть либо доверенным советником королевской особы, либо артистом, но никак не тем и другим одновременно.

В одном из писем Элиот как-то упомянул, что предыдущий шут умер от лихорадки вскоре после прошлых Мирных Переговоров. Судя по всему, Поэт занял его место.

Игра моего друга сбилась, когда его внимание отвлеклось на Поэта, который непринужденно уселся на край стола Семерки. Пози, казалось, о чем-то его умоляла, жеманно улыбаясь, пока он качал головой, украл клубнику с тарелки Вейл и закинул ее себе в рот. Все еще жуя, он ушел, оставив хищных дам глазеть ему вслед взглядами, истекающими похотью.

Не просто политический и социальный авторитет, но еще и всеобщий объект вожделения.

Мой нож пронзил кусок глазированной ветчины. Каким-то чудом я стала свидетельницей этой сцены и умудрилась удержать еду в желудке.

— Ты в порядке? — спросила мама, изучая меня.

— Да, — процедила я.

— Мне сказали, что завтра он планирует очаровать нас прозой. Кажется, он имеет огромное влияние на свою аудиторию.

— Передай соль, пожалуйста.

— Я вижу, как твои глаза препарируют его.

— Его — это кого?

— И твой подбородок морщится, как пергамент, когда ты злишься, дорогая. Не позволяй нескольким безобидным свечам сделать это с тобой. Посмейся над этим. — Она заерзала на сиденье, придвигаясь ко мне. — Вот, давай я покажу тебе, как нужно смеяться.

Я отложила салфетку, прежде чем она успела сделать что-либо подобное.

— Если ты меня извинишь, я закончила.

Лицо матери вытянулось. Она напряглась в кресле.

— Отлично. Иди.

Ее резкий тон заставил меня содрогнуться от сожаления. Я открыла рот, чтобы извиниться, но она отвернулась и встряла в разговор с королевой Лета.

В то же самое время представилось окно возможностей. Общающиеся, танцующие и опьяненные гости создали плотную толпу — отсюда было легко ускользнуть. Я поджала губы, но ухватилась за этот шанс: отодвинула стул, склонила голову перед возвышением с занятыми королевскими особами и спустилась с платформы. Оглядевшись, я смешалась с толпой и двинулась вдоль периметра к выходу.

Я прибыла на пир с несколькими сопровождающими. Если не считать тайных вылазок по секретному проходу из моих покоев ради встреч с Элиотом, я жила и дышала в окружении стражи, свит и компаньонов. Зачастую было чудом, что они не преследовали меня даже в ванную.

Но на этот раз меня не волновали приличия. Я поспешила прочь, даже не попрощавшись с Элиотом тайным знаком. По пути мое плечо задело чье-то еще. Дворянин в маске лошади повернулся в мою сторону и подмигнул из-под козырька.

— Принцесса, — проворковал он, склонив голову в не самой скромной манере.

Я стиснула челюсти, протиснулась мимо него, затем втиснулась за спину еще одной лапающей друг друга парочки и выскользнула через щель в главных дверях.

Оказавшись за порогом, я подавила вздох облегчения. При всем том количестве жителей, обитавших в замке, по ночам здесь становилось тихо. Нужно было напрячь слух, чтобы услышать лязг доспехов, приглушенные разговоры и прерывистые стоны — все это звучало так отдаленно, словно было спрятано за шкафами.

И тем не менее, я совершенно не хотела, чтобы меня подслушали и поймали. Я хотела сохранить этот момент, эту редкую свободу от чужих глаз.

Я подхватила несколько слоев юбок и бросилась бежать. Мое дыхание выбивало стаккато, а ткань платья скользила по полу. На стенах косо висели факелы, пламя плясало в воздухе, высекая узоры в коридорах. Я брела, сгорая от стыда из-за своего отношения к незнакомцу, тревожась за сердце моего друга и испытывая чувство вины за грубость к матери.

Мои каблуки стучали по полу. Должно быть, прошло не менее пятнадцати минут, прежде чем я поняла, что свернула в незнакомую часть дворца — в коридор сверкающих зеркал и окованных железом люстр. Если встать под правильным углом, можно было увидеть бесконечное множество собственных отражений.

Я критично осмотрела свой образ. Мама была права. Мой подбородок действительно морщился, когда кто-то действовал мне на нервы.

Вспомнив стиль танца шута, я попыталась сделать шимми, а затем сдалась. Уперев руки в бока, я покачала головой и отругала себя:

— Ты ведешь себя как шут, Бриар.

— Напротив, Принцесса. Это моя работа.

Мои глаза метнулись к краю зеркала. Я замерла, когда шелковый мужской голос произнес:

— Покинут трон.

Оставлен дом.

Она блуждает в тьме тайком.

Весь этот мрак — ее закон.

Увы, принцесса.

Мы здесь вдвоем.

5

Бриар

Доказательство того, что мне не следует танцевать, даже в одиночестве. Я стояла как вкопанная, мои щеки горели от унижения. В зеркале я наблюдала, как он материализовался позади меня.

Дело было не столько в том, что он появился из тени, сколько в том, что он шагнул на свет, словно комната только его и ждала.

Сначала балкон. Затем большой зал. И вот теперь здесь.

Поэт небрежно прислонился к ближайшей стене и согнул одну ногу, заложив ее за другую так, что мысок сапога упирался в пол.

Поза одновременно ленивая и преднамеренная, зловещая и греховная. Дьявол, который держался как танцор.

В любую секунду он мог сменить позу или сократить расстояние между нами. Сделав это, шут мог превратить этот момент в нечто аморальное.

Зеленые глаза блуждали по мне вдоль, поперек и вглубь. Какие бы выводы он оттуда ни извлек, нарисованный ромб, затмевающий половину его лица, казалось, скрывал его мысли. Он вздернул подбородок, и возле его рта образовалась крошечная ямочка.

Его грубость не знала границ, раз он счел приемлемым высмеять королевскую особу на глазах у равных ей, а затем пойти за ней по пятам в недра этого комплекса. Я сцепила руки перед собой и одарила его свирепым взглядом.

Этому повесе нужно было напомнить о его месте и о том, с кем он имеет дело.