— Мы, — повторил он, как будто я испачкала его этим словом, как будто он жаждал стереть этот осадок.

— Элиот…

— Вчера за ужином я заметил, как вы благоволите друг другу. Я проследил за ним, смотрел, как он вошел в твои покои. И когда ты вернулась, я ждал. Но ты не вышвырнула его вон. — Лицо Элиота исказилось. — Дверь не была заперта.

Земля разверзлась подо мной. Унижение обожгло мои щеки.

В большом зале я почувствовала, что за нами кто-то наблюдает. Я поддразнила Поэта, затем он прокрался в мою комнату, опустился на колени, скользнул головой под мою юбку и проник языком внутрь меня.

Должно быть, на моем лице отразилась вся эта катастрофа. Это зрелище сломило Элиота; его лицо осунулось, словно от удара стенобитного орудия.

— Избавь меня от подробностей. Что бы ты там еще ни делала с Поэтом — или, точнее, что бы он ни делал с тобой, — я не хочу этого знать. После поцелуя и того перехода в твою постель я больше не мог на это смотреть. — Он встал, повернувшись ко мне спиной. — Ты была моей лучшей подругой, Бриар.

Я поднялась на ватных ногах.

— Я все еще ею являюсь.

— Ты подумала обо мне? Будучи с Поэтом, ты хоть раз подумала о том, что это сделает со мной? Насколько паршиво я буду себя чувствовать?

— Да, — взмолилась я. — Конечно, подумала. Наша дружба значит все…

— Не надо. — Он резко обернулся, его глаза были полны ярости и боли. — Не. Смей, — процедил он сквозь зубы. — Может, поначалу ты и отрицала это. О, я уверен, ты много лгала себе по этому поводу. Но в конце концов, как и всем остальным при этом дворе, тебе не терпелось переспать с ним. Ты позволила ему соблазнить себя.

— У меня не было секса с Поэтом.

— Черт возьми, я же сказал тебе! Я, блядь, не хочу этого знать!

Оглядываясь назад, это было правдой лишь отчасти. Технически мы с Поэтом сделали много всего, не доходя до завершения.

И Сезоны мне в помощь, я тоже этого хотела.

И все еще хочу. С того самого дня на лугу я хотела, чтобы он оказался внутри меня. Я хотела почувствовать его вкус — так же интимно, как он пробовал меня. Я хотела, чтобы он был надо мной, подо мной и позади меня, обнаженный и тяжело дышащий. Я хотела кончать в его объятиях, кричать с ногами, обхватившими его за талию. Я хотела всего того запретного, страстного и первобытного, что он пробудил. Я хотела этого и многого другого.

Я хотела его сердце. Я хотела отдать ему свое.

Не нужно было зеркала, чтобы понять: желания отчетливо читались на моем лице.

Элиот увидел доказательства и покачал головой.

— Из всех людей именно ты, та, кто морщит нос от мимолетных интрижек, кого никогда не касался мужчина, и кто скорее съест соль, чем будет танцевать. Но вот она ты, пускаешься во все тяжкие с кучкой бесстыдных весенних гуляк в лабиринте. Единственный раз, когда я видел тебя такой беззаботной, был в тот день, когда мы познакомились, за несколько часов до смерти твоего отца.

Я дорожил тем, кем ты стала, но мне всегда было и грустно за тебя, потому что ты никогда не была полностью собой, никогда не была счастлива. Я знал, что эта женщина где-то внутри тебя, и я видел ее проблески. — Он смотрел на меня. — Теперь я знаю причину.

И да, и нет. Поэт не извлек на свет ничего такого, чего там не было. Та женщина была погребена во мне, спала рядом с моим отцом, ожидая своего возвращения. Я воскресила ее в той же мере.

Я прерывисто вздохнула.

— Поэт важен для меня. Ты же знаешь, я бы не стала рисковать, если бы это было не так.

Элиот развел руками.

— Бриар, я уже ни черта не знаю, на что ты способна.

— Пожалуйста, Элиот. Прости. Мне так жаль, — умоляла я. — Клянусь, я думала о тебе. Я думала о тебе и о Матери. Но он стал кем-то, кто существовал в другой плоскости. — Мой голос смягчился, и меня пронзила боль. — Теперь все кончено. Это не могло продолжаться.

Элиот уставился на меня.

— Ты любишь его?

— Не так, как я люблю тебя.

— Это очевидно.

— Ты мой лучший друг.

— Я твой единственный друг. И это не ответ.

Это не было ответом. Я вспомнила печаль Поэта, когда я утаила, что он для меня значит, а затем его крушение, когда я оскорбила Нику. В своем смятении я потеряла себя и нанесла оскорбление его прекрасному сыну. Я произнесла слова, которые не имела в виду, и никогда не стала бы так думать. Я не могла наказать себя за это в достаточной мере.

Нику ворвался в мое сердце.

А его отец украл его.

Судя по мучительно сжавшемуся лицу Элиота, он догадался о моих чувствах. Он не знал прошлого Поэта. Он не знал секретов Поэта. Он не знал главных страхов, скрытых демонов или сокровенных желаний Поэта. Но это не мешало Элиоту тоже желать шута.

Многие отмахнулись бы от привязанности моего друга, назвав ее иррациональной, ошибочной и основанной исключительно на слепой страсти. Тогда как другие сочли бы ее искренней и настоящей, как и я. Потому что теперь я понимала.

Между Элиотом и Поэтом возникла своя собственная связь. Мой друг мог любить Поэта по-другому, но это все равно была любовь.

Все эти годы я ни на секунду не боялась, что кто-то третий может поставить под угрозу нашу дружбу. Это не значило, что Элиот стал значить для меня меньше. То, что я чувствовала к шуту, ничего не меняло.

С моих губ сорвался всхлип.

— Если мне придется выбирать, я всегда выберу тебя.

— Ты искренне в это веришь? — И когда я не ответила, Элиот подошел к двери, открыл ее и холодно произнес, глядя в пол: — И кроме того. Что, если я не выберу тебя?

Воспоминания о старом саде, нашем месте встреч, где мы шептались и смеялись вместе. Украденные моменты, в которые мы раньше закутывались. Они пронзили мой разум, видения вспыхивали и исчезали.

Секунды проносились перед глазами, как монтаж — быстрый и неуловимый. Мы, больше не молодые и не невинные. Он, отводящий взгляд, словно мое признание отталкивало его.

Я, молча умоляющая его посмотреть в мою сторону. Мой менестрель, безмолвно просящий меня уйти.

Мой друг, закрывающий за мной дверь.

Щелчок замка, вставшего на место.

Ежегодный карнавал на закате в честь Ночи Жаворонка знаменовал окончание Мирных Переговоров. Он начинался ранним вечером и продолжался всю ночь, а гуляния раскидывались по холмам.

В прошлом обычай ограничивал мероприятие членами королевских семей, двором и избранными артистами — местной труппой и бродячими группами Весны. Но в этом году Ночь Жаворонка принимала всех граждан, включая слуг и жителей деревень.

Первые часы предлагали множество мрачно-роскошных развлечений. Обнаженные акробаты, музыканты, не знающие цензуры, метатели ножей, рассказчики запретных историй и искусные кукловоды. Инструменты для игр, такие как повязки на глаза и хлысты.

Позже праздник набирал обороты. С наступлением сумерек карнавал превращался в событие, отмеченное тенями и кострами. Пьянящая музыка и эротические танцы. Опьянение и уединенные уголки, где пары либо скрывались, либо приглашали всех желающих посмотреть на них.

Такова была природа Весны — оживленная днем, хищная ночью. Во многом эта культура напоминала мне предания о фейри, об обществе, которое наслаждалось своей долей необузданности и чертовщины.

Базил и Фатима предвкушали гуляния с ликованием. Будучи назначенными Мастерами Проказ, Корона выбирала кого-то на роль Праздничного Дурака карнавала. Участники приказывали Дураку выполнить любой изобретательный или унизительный трюк, который им приходил в голову, а затем судили его, осыпая хвалой или критикой.

Дураком мог стать кто угодно: от судомойки до художника и члена королевской семьи. Корона планировала посоветоваться с Поэтом — который в настоящее время находился под следствием за свое поведение в тронном зале — и обсудить список кандидатов.

Мне удалось убедить монархов, что его вспышка во время заключительных Переговоров не причинила нам вреда. Шуты ведь такие легко возбудимые, утверждала я. К тому же он не оскорбил нас публично, так что делать из него пример не было необходимости.