Хотя кровать и была заправлена, простыни были слегка помяты, словно прошлой ночью у него были гости.

Какие мужчины и женщины удостоились этой привилегии? И как часто?

Я представила себе шута, обнаженного и склонившегося над своей последней жертвой, его тело, вколачивающееся в их тела. По какой-то непостижимой причине этот образ заставил мои зубы сжаться.

Затем я подумала о Поэте, спящем в одиночестве, с обнаженной грудью, рельефными мышцами, сокращающимися в такт его дыханию, и рукой, небрежно закинутой за голову. Если он спал на спине, простыни могли сползти достаточно низко, чтобы обнажить изгибы его бедер и основание его…

Сезоны, простите меня. Я судорожно втянула воздух, сунула пальцы в мешочек и выхватила ленту. Если шут намеревался сделать меня своей мишенью, я нанесу ответный удар. Я наклонилась вперед, намереваясь стратегически правильно разместить алую полоску на подушках.

Щелкнула задвижка двери. Я резко выпрямилась, затем замерла, когда дверь содрогнулась. Ужас и странный трепет хлынули по моим венам. Я спрыгнула с возвышения, метнулась за ширму для переодевания и присела на корточки.

Шаги бесшумно скользнули в спальню. Шут мог жить громко, но двигался он тихо.

Сглотнув, я выглянула в щель в ширме. Появился профиль Поэта, его тело было закутано в длинный плащ с капюшоном, под которым виднелись простая рубашка и штаны. Никаких рисунков или макияжа, подчеркивающих его черты. По крайней мере, ничего, что я могла бы разглядеть, кроме сурьмы, подводящей глаза, и ногтей, покрытых лаком ей в тон.

Он сделал три шага, его сапоги глухо стукнули по полу. Затем он остановился, словно что-то заметив.

Тени изрезали его лицо. Эти зеленые глаза блеснули осознанием, а затем скользнули по комнате.

Я вжалась в укрытие и затаила дыхание. Спустя несколько бешеных ударов сердца плечи Поэта расслабились, и он направился к гардеробу.

Через несколько мгновений он вернулся, натягивая замшевые перчатки и вгоняя сверкающий предмет в ножны на поясе. Я изо всех сил пыталась распознать этот предмет, а когда мне это удалось, пожалела об этом: тревога и замешательство тугим узлом свернулись в животе.

Шут накинул капюшон плаща на голову и стремительно вышел из комнаты.

Я вскочила на ноги. Лента может подождать.

Я следовала за темной фигурой, пока он огибал углы и спускался по лестницам, подол его плаща хлестал его по ногам. Раз, другой шут поворачивал голову, чтобы проверить периметр.

Каждый раз я отпрыгивала из поля зрения. Он шел вперед, выбирая пустынные коридоры, которые прорезали замок, словно глухие переулки, безлюдные и неохраняемые.

В конце концов Поэт нажал на камень под подоконником, отчего соседняя стена раздвинулась. Мое лицо напряглось. Помимо тайных артерий, примыкающих к комнатам королевских особ, в этой крепости была сеть замаскированных коридоров, предназначенных для вывода людей из цитадели во время вторжения. То же самое было и в каждом Сезоне, однако подробные знания об этих выходах были доступны лишь солдатам и самым высокопоставленным членам дворов.

Поэт проскользнул в щель и растворился в туннеле. Я метнулась за ним. Шахта была подобна зрачку, лишенному света, заставляя меня вести рукой по сырым стенам, пока я шла по его следам.

В самом конце полоски лунного света проникли в проход и осветили силуэт Поэта. Он остановился перед зарешеченными воротами и вставил ключ в замок. Железо со стоном поддалось и распахнулось в сад трав, заросший розмарином.

Поэт крадучись двинулся вперед. Я досчитала до десяти, прежде чем выйти и броситься за ним через кусты.

Пройдя через еще одни ворота, я оказалась в нижнем городе и юркнула за зияющую дверь общественных конюшен. Лошади фыркали, в нос ударили запахи ячменя и навоза. Поэт вывел одного из жеребцов к выходу и спокойно заговорил с ним.

Перенеся вес на стремя, шут перекинул ногу через обсидиановую спину лошади, а затем пустил ее умеренным шагом.

Корона доверяла ему. Дворы Сезонов жили в мире, но это не гарантировало, что так будет вечно. В каждом из них были свои анархисты и убийцы. Люди могли быть озлобленными или жадными, охваченными обидами или жаждой власти.

Поэт носил оружие и крался по замковому комплексу. Несомненно, Корона подарила бы ему собственного жеребца, судя по его покоям и гардеробу. И все же он предпочел взять животное из общественных конюшен под покровом ночи.

Он мог быть шпионом неизвестной группы повстанцев. Он мог быть опасен.

Первым делом я украла копытный крючок — единственный доступный портативный и острый предмет — из сбруйной. Моя собственная лошадь сопровождала меня из Осени, но она была устроена в придворных конюшнях. Вместо этого я выбрала одну из лошадей, кобылу, способную догнать шута и наименее пугливую из всех возможных вариантов.

Поспешно седлая ее, я провела ладонью по спине животного и зашептала, как учил меня отец.

— Тсс. Все хорошо. Мы друзья, ты и я. Даю тебе слово.

Кобыла расслабилась. Может, я и была чопорной королевской особой, но я находила общий язык с этими созданиями, и они, как правило, отвечали взаимностью.

Я забралась в седло и направила ее вперед. Мы покинули конюшню и поехали по узкой улочке, втиснутой за зданием, которая провела нас через город. Из таверны доносились непристойный смех и звуки скрипки, в то время как дрожащие стоны и звон скрещивающихся клинков эхом отдавались от других заведений.

Я крепче сжала копытный крючок и заставила кобылу пойти быстрее.

Сквозь щель в главных городских воротах скакун Поэта поднялся на пологие холмы. На гребне он растворился в лесу полевых цветов — средоточии безрассудства, где скрытые рощицы пробуждали в людях импульсивную натуру.

Уж мне ли не знать.

Подумав об этом, я остановила лошадь. Наша свита проезжала через этот лес из Осени, хотя мы двигались по самым безопасным общественным дорогам. Находясь в Весне, я изо всех сил старалась избегать этого места.

Где-то там умер мой отец.

К счастью, я не могла вспомнить, где именно это произошло.

Взяв себя в руки, я вонзила каблуки в бока кобылы, и мы ринулись в погоню за шутом. Ветер путался в моих волосах и облизывал щеки. На опушке леса я снова заколебалась, но затем приняла решение. Смирившись, я привязала ленту Поэта к кусту на случай, если позже поисковому отряду понадобится меня найти. Они не свяжут эту вещь со мной, но свяжут ее с шутом.

Маршрут петлял, то появляясь, то исчезая в пепельном свете луны. В конце концов Поэт свернул с главной дороги и углубился в чащу. Я держалась достаточно далеко, но достаточно близко, чтобы не упускать из виду блестящую шерсть лошади. Лес становился все гуще, ветви сплетались в гнезда, а папоротник устилал землю.

Тревога пропитала мои ладони. У меня не было плана. Я понятия не имела, куда или к кому он направлялся. Если бы я пользовалась мозгами, я бы оторвала полоски от своего платья, чтобы пометить тропу.

Мы продолжали двигаться в том же духе, направляясь к отдаленным деревням. Однако этот глухой район был отрезан от поселений. Я оглянулась назад, затем снова повернулась вперед, только чтобы резко натянуть поводья.

Поэт исчез.

Я направила кобылу глубже в сплетение растительности, прежде чем снова остановить нас. Животное, должно быть, заметило напряжение в моих суставах, потому что она прижала хвост и фыркнула. Она беспокойно переступала с ноги на ногу, поэтому я соскользнула на землю и провела ладонью по ее шерсти.

Неподалеку бурлил ручей, подмывая свой берег. Откуда-то сверху ухнула сова.

Пора бы уже это признать. Я упустила свою добычу. Должно быть, была уже полночь, а это значило, что мне придется ждать до утра, прежде чем возвращаться домой.

Мой пульс зашкаливал.

— Не паникуй, — сказала я себе и лошади. — Все будет хорошо.

— Ух. Ух, — подал голос хищник с невидимого насеста.

— Тихо, — прошипела я.

— Ух-ух-ууууууууух.

Я замерла. Это точно была не сова.