Парились мы дольше всех остальных.

Про Алёну не говорили. Ни слова за всю баню… и я был благодарен за это каждому.

Больше всего тесть расспрашивал про мой поединок с Ибрагимом. Пришлось рассказывать… как переломил своё копьё о доспех хана, как мы рубились, пока пот не залил глаза, как в мой щит прилетела стрела из-за спин нукеров. И как Ибрагим после этого привстал на стременах и заорал на две площади, что вырвет руки любому, кто выстрелит ещё раз.

— Вот так, значит, — Андрей Фёдорович покачал головой. — Враг… а умер честно.

— Ханом жил, ханом и умер, — отозвался отец с верхнего полка.

— По хорошему врагу и удар честный, — вставил Семён и плеснул на каменку. — А по-плохому и чести не положено.

Богдан слушал молча… и я обратил внимание на розовый рубец от стрелы повыше локтя. Этой искалеченной руки хватило, чтобы вывести из горящей Москвы всех, кого я люблю. Я смотрел на рубец и понимал, что должен этому человеку столько, что за жизнь не расплачусь. Поэтому я просто подвинул ему ковш с квасом. На что он с благодарностью кивнул.

Примерно через час в предбанник постучались слуги, присланные княгиней Ольгой… столы, мол, накрыты и ждут только нас. Мы окатились напоследок, оделись в чистое и быстро прошли в дом.

Столы накрыли в большой палате, и Ольга расстаралась так, будто кормила два полка. Стерлядь и белорыбица с Волги, дичь, пироги в локоть длиной, меды стояли вперемешку с заморским вином…

Во главу стола усадили Ивана. По правую руку от него села Мария Борисовна, по левую — митрополит. Дальше по правой стороне разместились хозяева: Андрей Фёдорович с Ольгой, за ними Софья. Меня посадили по левой стороне, напротив тестя… рядом со мной отец, дальше Пронский. Ниже сидели Семён, Богдан, Ратмир с Воиславом и старшие дружинники. Ива пристроилась около отца… Анфиса успела торжественно посидеть у меня на коленях, стащить с блюда пирог… после чего Нува увела обеих девочек наверх, спать.

Первую здравицу поднял хозяин.

— За Великого князя Ивана Ивановича! — Андрей Фёдорович встал с чаркой, и палата поднялась следом. — Под его стягом пала Казань! Дай ему Бог лет долгих и той удачи, что была при нём этим летом! Слава!

— Слава-а! — грянула палата так, что качнулось пламя свечей.

Иван встал и поклонился на четыре стороны…

Вторую здравицу говорил Пронский… за Марию Борисовну. За регентшу, что не побоялась сама привести полки под казанские стены, и за твёрдую руку, что все эти годы держала Москву.

Третьим поднялся я.

Говорить не хотелось… но есть вещи, которые за воеводу не скажет никто.

— Двести с лишним лет, — сказал я, — нас били поодиночке. Тверь смотрела, как горит Москва. Москва смотрела, как уводят полон из Рязани. Рязань отбивалась одна. Нижний молился, чтобы беда прошла стороной… и беда не проходила стороной ни разу. А этим летом под Казанью стояли рядом полки московские и тверские, владимирские и нижегородские, рязанские и новгородские. Одно войско. Одна вера. Одна земля. Один государь. — Я повёл чаркой в сторону Ивана. — И стены, которых не брал никто и никогда, пали. Сила наша в единстве, а корень этой силы в вере… Пока мы вместе и пока крест наш при нас, не сыщется на свете ни стен против нас, ни войска. За единую Русь! За веру нашу! За государя! И за землю, которую мы оставим детям!

Палата встала с рёвом и выпила. Ещё несколько минут обсуждали мой тост.

Потом слово взял митрополит.

Кирилл поднялся неспешно, огладил бороду и подождал полной тишины.

— Хорошо сказал воевода, — начал он, — о единстве. И я скажу о нём же… Что есть единство, чада? Тело едино, пока в нём душа. Выйдет душа, и рассыплется тело в прах, каким бы крепким ни было. Так и Русь. Тело её… земли и грады, реки и нивы. А душа её… вера православная. Крепка будет вера, и срастётся тело, какие бы раны ему ни наносили враги. — Он неторопливо повёл рукой над столом. — Но скажу и о другом. Крепка та земля, где чтут предание отеческое. Где сын хранит то, что строил отец, а внук то, что строил дед. Где всякий чин стоит на месте своём, как камень в кладке… выньте один камень, и поползёт вся стена. Посему храните веру и старину отеческую. Храните мир между собою и любовь… и никакой враг не одолеет нас вовеки. Аминь.

— Аминь, — прокатилось по палате, и все потянулись креститься.

Я перекрестился со всеми и выпил со всеми… а внутри у меня щёлкнуло и встало на зарубку.

«Всякий чин на месте своём». «Храните старину».

Час назад тесть рассказывал мне про слухи… про думу, про местничество, про бояр, которым донесли разговор из кремлёвского кабинета. И вот митрополит, глядя поверх голов, рассказывает застолью про камни в кладке, которые нельзя вынимать. Совпадение? Очень может быть. Только чуйка моя шевельнулась и подняла голову.

Устали с дороги все… и всё равно досидели до позднего вечера.

Отец с Андреем Фёдоровичем вспоминали дела двадцатилетней давности, какие-то броды, каких-то воевод, которых давно нет на свете… Ольга дважды порывалась увести Софью отдыхать, и Софья дважды отмахивалась. Мария Борисовна слушала, смеялась… и время от времени я ловил на себе её взгляд.

Позже затянули песню… протяжную, волжскую, из тех, что начинает один, а к третьему слову тянут все, даже кто слов не знает. Иван уже клевал носом, но сидел… уйти раньше матери гордость не позволяла. Ильдар дремал в открытую, и никто его не будил.

Первой поднялась Мария Борисовна… поблагодарила хозяев, пожелала всем доброй ночи, и застолье начало таять.

* * *

Я поднялся к себе. Детская была рядом с моей спальней… и толкнул дверь на ширину ладони.

Внутри горела лампадка. Анфиса спала, свернувшись калачиком и выставив из-под одеяла пятку. Аня лежала рядом, раскинув руки… вся нараспашку. У окна сидела Нува.

Не спала. Ждала меня. Когда я вошёл, она молча кивнула.

Я прикрыл за собой дверь и остался у порога, чтобы не будить детей.

— Ты знала, что Алёна погибнет, — сказал я.

Нува, не отводя от меня взгляда, кивнула.

— Я ничего не могла сделать, Фаро (Великий дух), — так же тихо ответила она. — Смогла одно… договориться, чтобы не забрали Аню. И чтобы дальше твоих не трогали. Это всё.

— Ты знала, что её убьют стрелой? Знала день? Место? Каковы твои настоящие возможности, Нува?

Она медленно покачала головой.

— Я не приказываю духам. Никто не приказывает Лоа… как никто не приказывает реке. С ними можно только говорить. И то… если они захотят слушать.

— Тогда расскажи, как ты с ними говоришь.

— Через воду. — Она сложила руки на коленях. — Лоа… так мой народ зовёт тех, кто стоит между людьми и Великим Духом. Они не боги, Фаро. Они как старшие в роду… их можно просить, им можно дарить, с ними можно спорить. Кричать на них нельзя. Мой народ спрашивает их через воду. Но… — замялась она. — Лоа никогда не отвечают дважды одинаково. Спросишь про одно… покажут другое, и поймёшь ты это через год. Когда уже поздно. Я видела беду задолго, — продолжала Нува. — Вода показывала, что в твою семью идёт горе, и духи возьмут двоих.

— Почему двоих? — спросил я. — За что?

— За лёд, Фаро. — Она подняла на меня глаза. — Тогда, на реке, был суд. Твой отец вышел против хана… и духи уже решили, чем этот суд кончится. А ты встал поперёк. Метнул копьё… и забрал у них то, что они считали своим. Духи не злые, Фаро. Они как вода… возьмёшь у реки, и река возьмёт своё в другом месте. Отвести это было нельзя. Никому. Я могла только торговаться. — Она тяжело вздохнула. — Не знаю, как, но ты меняешь привычный ход вещей. Хан на льду мог вернуть этот ход обратно…

Как бы странно не звучали слова Нувы, но я своим попаданием в этом время изменил историю. Немного подумав, я спросил.

— Кукла?

— Кукла, — поняв о чём я, произнесла Нува. — Ты тогда рассердился на меня… а это мать… Алёна стояла между духами и дочерью. Так уж сложилось, но мёртвая мать сильнее живой, Фаро. У мёртвой руки длиннее. — Она посмотрела на кровать. — Аня жива. Это всё, что я сумела выторговать. Это… и ещё одно. К тебе больше не придут, ты свободен в выборе судьбы.