В отведённой мне спальне я задержался. Сел на лавку… и просто посидел. За стеной гудело подворье, внизу гремела посуда…

А я сидел и давил в себе простую мысль. Где-то в этом доме меня должна была ждать Алёна. В сердце кольнуло… до сих пор не верилось, что её больше нет. И не было слов описать эту боль.

Первой в баню ушла Мария Борисовна… с Ольгой, Софьей и служанками. А мы с Андреем Фёдоровичем сели в горнице. Ждать своей очереди.

Кроме нас двоих, в горнице никого не было. Тесть сам прошёл к полкам, сам снял две чарки… по тому, как уверенно рука нашла жбан с медовухой, было видно, что дорожку к этой полке он за последние месяцы протоптал основательно. Налил и пододвинул одну мне.

— Давай, Дмитрий, — сказал он, — помянем мою дочь… и твою жену.

Я поднялся. Мы выпили молча, до дна, и так же молча постояли. Медовуха была крепкая, а горло перехватило вовсе не от неё.

В этот момент дверь отворилась, и в горницу сунулись слуги с подносами. Андрей Фёдорович, не оборачиваясь, повёл головой… и слуг вынесло обратно вместе с подносами и извинениями.

— Я думал, после бани уже трапезничать будем, — усаживаясь, сказал он. — А сейчас давай поговорим спокойно.

— Ничего не имею против.

Он кивнул, после чего спросил.

— Какие у тебя мысли?

Было глупо не понять о чём он спрашивает.

— Всё выглядит очень странно, Андрей Фёдорович. Особенно то, что в деле замешаны какие-то Захарьины… которых я в лицо никогда не видел. Ни на пирах, ни в Думе.

— Вот про это я и хотел спросить, — тесть подался вперёд. — Пересекался ты с ними или нет? Может, забыл? Задел кого ненароком… на смотре, на торгу, в приказе, на пиру?

— Мария Борисовна то же самое у меня спрашивала, — произнёс я. — Нет. Не пересекался, насколько помню. Поэтому, когда вернусь в Москву, первым делом пойду в поруб. Посмотрю на этот род вблизи… может, кого и узнаю.

— Это будет правильно, — согласился он и посмотрел на меня внимательно. — Ещё какие мысли?

— Да в том-то и дело, что никаких… — я побарабанил пальцами по столу. — Я понимаю, зачем это было сделано. Чтобы рассорить меня с Марией Борисовной. Развалить войско под Казанью, стравить нас с ней, поднять тебя с Нижним, открыть дорогу смуте… это всё читается, как по писаному. Я не понимаю другого.

— Как себя вели Меньшой и Дмитров? — тут же спросил Бледный.

— Думал про них, — кивнул я. — Первым делом, честно говоря. Но оба были со мною в походе, у меня на глазах… И когда пришла весть, испугались они не хуже моего. Конфликт там вышел, ты знаешь, я всё изложил в письмах… — Тесть кивнул. После взятия Казани я расписал ему в письмах всё в подробностях, на много листов. — Только испуг у них был настоящий. Они увели Ивана, потому что решили, что я начну резать всех подряд. Это дурость, а не заговор.

— Согласен. — Андрей Фёдорович немного подумал. — Тогда давай я изложу тебе, что сам смог узнать.

— Слушаю. — Я посмотрел на него серьёзно.

— Когда я стал распутывать этот клубок… а я месяц гонял гонцов в Москву, пока вы под Казанью стояли… то услышал интересные слухи. — Он налил себе ещё, но пить не стал. — Про тебя. И про княгиню.

— Какие? — нахмурился я, уже подумав, что нас в любовники записали.

— Что вы вдвоём удумали Боярскую думу извести. Что хотите отнять у родовитых право держать свои дружины… чтобы вся ратная сила была только в руках Великого князя. И что местничество собираетесь отменить.

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Местничество… Здесь это был хребет всей власти. Кто чей внук, тот так и сядет. Воеводой ставят того, чей прадед на пиру сидел выше чужого прадеда… а умеет он воевать или нет — дело десятое. Будь трижды дураком, род вывезет. И наоборот… будь семи пядей во лбу, а поставить тебя выше родовитого нельзя, потому что это бесчестье всему его роду… и род будет биться за своё «место» насмерть.

Отмени местничество, и лестница рушится целиком. Великий князь сможет ставить на любое дело любого… способного, худородного, безвестного, хоть вчерашнего холопа. Дума из собрания родов превратится в собрание советников, которых зовут за ум и гонят за глупость. Я понимал, что для страны этот ход будет правильным. Одна казна, одно войско, один закон, один суд. А для старых родов… смерть. Всего уклада… всей лестницы, по которой их деды карабкались триста лет.

— Очень интересно, — медленно сказал я. — Откуда ты это узнал, Андрей Фёдорович?

Он прищурился.

— То есть ты не отрицаешь? Ты и княгиня об этом замышляли?

— Да, — ответил я, — замышляли. Только слово кривое… мы это обсуждали. Разговор о том, какой Русь должна стать, чтобы её больше никто и никогда не поставил на колени. И говорили мы об этом в её кабинете, в Кремле. Вдвоём. Дверь заперта, рынды в дальнем конце перехода… лишних ушей там не было.

— Вот то-то и оно, — горько усмехнулся Андрей Фёдорович. — Это вы так думали, что не было. А бояре в Москве о вашем разговоре знают. И каждый раз он новыми подробностями обрастает. — Он сделал паузу. — И мне дали понять, что я должен наставить тебя на путь истинный. Чтобы дурь эта из твоей головы вышла… а то, мол, сам понимаешь.

Я откинулся на спинку стула.

— Получается, это удар от бояр, — сказал я. — Это они пытались рассорить меня с Марией Борисовной. Чтобы я в горе наделал глупостей, чтобы ты поднял Нижний, чтобы войско развалилось под стенами… и чтобы некому стало ломать их лестницу. Чтобы…

Договорить я не успел. Андрей Фёдорович грохнул кулаком по столу так, что подпрыгнули обе чарки.

— Ты чем думал, щенок⁈ — рявкнул он. — На привилегии родовитых покуситься захотел! Да ты у них поперёк горла со дня, как тебе вотчину дали! Ты понимаешь, что ты не думу… ты жену свою под стрелу подвёл! Ты Алёнку мою…

Голос у него сорвался.

— Не повышай на меня голос, Андрей Фёдорович, — прошипел я.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом он провёл ладонью по лицу и шумно выдохнул.

— Ладно. Извини. — Он мотнул головой. — Сделанного не воротишь.

— Кто? — спросил я. — Кто тебе пересказывал? С кого начинать?

— В том и беда, что не знаю, — ответил он. — Никто не говорит от кого слух этот слышал. Но… — он поднял палец, — слух откуда-то же пошёл. Если ты говоришь, что вы были в комнате вдвоём…

— Значит, нас подслушивали, — закончил я, — в кабинете Великой княгини.

— У меня было время подумать… и я понимал, что ты бы не стал говорить об этом с Марией Борисовной при свидетелях. Вот тебе мой совет. Не ищи, кто болтал… найди место, откуда вас слушали. Стены, переходы, печные трубы, слуховые оконца… А когда найдёшь и поймаешь его, потянешь всю цепочку, звено за звеном.

Я посмотрел на тестя с искренним уважением.

— Мне надо в Москву, — сказал я.

— Надо, — согласился он, и помолчав добавил. — И знаешь… я, наверное, поеду с тобою.

— Уверен?

— Да. Думаю, да… — он зло усмехнулся. — Руки у меня чешутся, Дима. Очень сильно чешутся. Хочу эту тварь за шею взять. Сам. Вот этими руками.

Он замолчал, и на глазах у него выступили слёзы. Тогда я встал, подошёл и похлопал его по плечу.

— Мы отомстим, — сказал я. — Обязательно отомстим. Найдём и возьмём. Слово даю.

— Ты… — он накрыл мою руку своей, широкой, как лопата. — Ты извини, что я вспылил. Нелегко мне сейчас приходится.

— Я как никто другой это понимаю.

— Заодно на могилку к дочери схожу, — сказал Андрей Федорович. — Как и ты, не смог проститься по-человечески.

* * *

Вскоре женщины вышли из бани. Распаренные, посвежевшие. Софья на ходу выговаривала служанке за перегретый пар, Ольга уже с порога начала распоряжаться столами. Долго рассиживаться никто и не думал, помыться с дороги в тепле и сесть за стол, вот и вся программа вечера.

Следом пропустили Ивана с Ильдаром. Эти управились меньше чем за пятнадцать минут…

Потом настала наша очередь. Пошли всемером: я, Андрей Фёдорович, отец, Семён, Ратмир, Воислав и Богдан.