Разворачивая Барса для новой сшибки, я на долю секунды вскинул глаза поверх круга… и увидел на валу у воротной башни Ивана. А рядом Иву. А за их спинами дядьёв, Дмитрова и Меньшого, всю их свиту.
Семёна там не было.
Внутри у меня дёрнулось. Но разбираться было некогда… Ибрагим уже летел на меня, и я снова ушёл в бой с головой.
Теперь теснил я, потому как хан начал уставать. Удары его стали медленнее. Я гнал его по кругу, не давая передышки, ломая его защиту градом ударов то сверху, то сбоку…
— ТУК! — в мой щит воткнулась стрела.
Прилетела она с казанской стороны, из-за спин нукеров. Я успел только заметить дрожащее оперение у самой кромки… и тут Ибрагим сделал то, чего я от него не ждал.
Он осадил коня, привстал на стременах и закричал. Во всё горло, на две площади, сначала по-своему, потом по-русски.
— НЕ СТРЕЛЯТЬ!!! Это поединок чести! Только я и воевода! Кто пустит ещё хоть одну стрелу, тому я сам вырву руки!
После чего повернулся ко мне и ударил саблей плашмя по своему щиту. Словно салютовал мне…
Я кивнул. Что тут скажешь… враг. Работорговец в четвёртом поколении. Но в эту минуту Ибрагим-хан заставил себя уважать, и я кивнул ему.
А потом мы продолжили, потому что уважение уважением, а Казань Казанью.
Сходились ещё раз шесть. Или восемь… я сбился. Помню, что дышать стало трудно, что пот заливал глаза под шлемом и что левая рука со щитом висела уже на одном упрямстве. Ибрагиму было хуже. Его сабля раз за разом опаздывала….
На очередной сшибке его клинок пошёл по дуге мне в шею, я поднырнул под удар, привстал на стременах… и вложился в удар. Туда, куда целился уже давно. В сочленение у ключицы, где пластины расходятся при взмахе руки.
Сабля вошла. По ощущению… сантиметров на пятнадцать вниз от ключицы. Медик во мне сразу всё понял… подключичная артерия, верхушка лёгкого. ВСЁ! Такое не зашивают даже в моём прежнем мире, на операционном столе. А здесь и подавно.
Я выдернул клинок, и кровь ударила струёй и меня всего залило.
Ибрагим ещё сидел в седле. Смотрел на меня, и в глазах его было не столько боли, сколько удивления. Потом пальцы разжались, сабля упала в землю, и следом, медленно заваливаясь набок, упал он сам. Нукеры подхватить не успели.
Казанский хан умер…
Над площадью повисла тишина.
Я обвёл взглядом тех, кто пошёл с Ибрагимом на прорыв. Их оставалось сотни две, может, меньше. И на лицах у них… я видел это выражение много раз и ни с чем не спутаю. Страх. Не трусость, нет, эти люди трусами не были. Страх зверя, которого загнали в ловушку и выход только один… смерть.
Но мне их конец был не нужен…
— ВОИНЫ КАЗАНИ! — крикнул я, поднимая окровавленную саблю, чтобы видели все. — Ваш хан умер, как ВЕЛИКИЙ ХАН, в честном поединке! Спрос с вас окончен! Кто бросит саблю, тому я гарантирую жизнь! Слово воеводы!
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом от строя отделился всадник. И присмотревшись я узнал Кара-Булата из рода Аргын. Он посмотрел мне в глаза, спрыгнул с седла и положил саблю на землю.
Я коротко кивнул ему. Он так же коротко кивнул в ответ.
За Кара-Булатом сабли посыпались градом. Татары спешивались, складывали оружие, мои десятники тут же вязали их в колонны и отводили к стене.
А рядом с Кара-Булатом я заметил мальчишку. Лет тринадцати от силы. В кольчуге не по росту, с копьём, которое он так и не опустил, пока отец не рявкнул на него по-своему. Скулы отцовские, посадка головы отцовская… ещё один сын, стало быть.
И циник у меня внутри стал нашёптывать в ухо… Кара-Булат… уважаемый мурза старого рода. Казанью кому-то придётся управлять, и лучше, чтобы этот кто-то был местным, знатным и накрепко привязанным к Москве. А привязывать тут, на востоке, умеют одним способом, проверенным веками… сын мурзы поедет в Москву, «на воспитание». Учиться грамоте, языку и хорошим манерам при дворе Великого князя. Почётный гость… но правильнее будет говорить –заложник.
— Мурза, — сказал я Кара-Булату, — ты и твой сын, мои гости. Поговорим позже.
По тому, как дрогнуло его лицо, я понял… он тоже умел считать. И слово «гости» перевёл правильно.
* * *
Но и на этом Казань не сдалась.
Город дрался всю ночь. Дрался и всё следующее утро… у ханского двора, за внутренней стеной, засели остатки гвардии и те из мурз, кто решил умереть красиво. Но красиво не получилось… гранаты в ворота, подкатили рыси и… выстрелили в упор. Рукопашная длилась меньше часа.
Семён, к слову, нашёлся ещё ночью, и спрашивать с него оказалось не за что. Это он командовал затворить створки, когда я сорвал голос у ворот… сам, руками, вместе с воротными, наваливался на брус. А Ивана на вал привели дядья.
Пока Семён держал ворота, Дмитров с Меньшим решили, что Великому князю полезно посмотреть, как воюет его воевода…
Разговор с князьями я отложил на потом.
Под утро второго дня ко мне прискакал посыльный от Пронского.
— Воевода! Ханский дворец взят! Мурзы просят пощады! Город наш!
— Слава Богу, — выдохнул я.
Двести с лишним лет отсюда ходили за полоном. Отсюда уводили наших баб и детей на рынки Кафы и Астрахани. И вот… город наш.
Дальше были три дня, о которых в летописях напишут одной строкой, а я запомню в подробностях.
Три дня и три ночи войско брало своё. Из дворов выкатывали бочки и выносили ковры, гнали скот, потрошили лавки и амбары. Ханскую казну я опечатал в первый же час и поставил к ней курмышских… туда войсковая вольница не совалась. Мечети трогать я запретил и… двоих особо набожных грабителей выпороли перед строем у главной мечети, на глазах у казанцев.
Резать мирных запретил тоже. Насколько эти запреты соблюдались по глухим переулкам… не буду врать, что полностью. Война есть война, и святых в моём войске служило немного.
Но главным делом этих трёх дней был не только грабёж.
Полоняники. Наши, русские, угнанные за годы набегов. Их в городе оказалось больше, чем я думал… и прятали их казанцы отчаянно. В погребах, в ямах под сараями, в сенных кучах. Проиграв войну, потеряв хана и стены, эти люди всё равно не желали отдавать живой товар.
Пришлось объяснять. Я отдал приказ, простой и людоедский. Дворы обыскивать до земли и, если полоняника находят спрятанным, а хозяин не выдал его сам… хозяина вешать. На его же заборе, чтобы соседи видели.
Повесили в первый день девятерых. Во второй троих. На третий день полоняников стали выводить к нашим караулам сами, без обысков…
Всего из погребов и ям мы подняли за две тысячи душ… мужики, бабы, дети, родившиеся уже здесь, в неволе, и по-русски знавшие три слова. Одна старуха всё трогала кольчуги моих дружинников и спрашивала: не сон ли? Её увели двадцать лет назад, из-под Мурома.
Ради вот этого, если совсем честно, всё и затевалось.
Счёт войне подвёл Ярослав, на третий вечер, с восковой дощечкой в руках.
— Наших убитых тысяча шестьсот сорок, — читал он. — Раненых за три с половиной тысячи, из них тяжёлых сотен семь. Фёдор говорит, половину тяжёлых вытянет… у них там с Матвеем третьи сутки без сна. Казанцев побито тринадцать тысяч, это только в городе, кого сочли. Пленных девять тысяч с лишком, с ополчением вместе.
Я слушал и кивал. Тысяча шестьсот сорок. За город, который «не брал никто и никогда»… по меркам этого века цена была почти невозможная, любой европейский вояка сказал бы, что я вру. Потому как потерь должно было быть больше.
А потом на меня повалились вопросы.
Трупы. Тысячи тел, наших и казанских, а на дворе ещё тепло… не убрать за неделю, и вместо победы получим мор. Я поставил на это дело пленных: копать рвы за городом; и своих десятников с ними, следить, чтобы копали глубоко и пересыпали известью, благо её в Казани нашлись запасы.
Караулы. Пятьдесят тысяч победителей в богатом городе… взрывоопасная масса. Поэтому город разбили на участки, в каждом разъезды, за грабёж после объявленного срока — плеть, а за насилие — петля. Двоих пришлось повесить, чтобы поверили.
