Мурзы. Эти потянулись присягать на третий день, гуськом, с дарами и с очень уж преданными глазами. Я всё принимал, кивал, запоминал. Кара-Булата держал при себе и уже дважды как бы невзначай спрашивал его совета… по родам, по людям, по тому, кто чего стоит. Отвечал он скупо, но ни разу не соврал.

И за этими делами думать о убийстве Алёны у меня просто не было времени. Приходилось во всё погружаться с головой.

Но на четвёртое утро в ханский дворец, где я с толмачами разбирал бумаги, вошёл Семён. По лицу его я сразу понял, что он пришёл с вестями.

— Разъезды доложили, — сказал он, — в дне пути отряд. Тысячи три сабель…

— Кто? — я уже поднимался из-за стола. — Астраханцы?

В голове моментально защёлкало… передовой отряд.

И тут я увидел, что Семён ухмыляется в усы.

— Нет, — сказал он. — Наши… Мария Борисовна едет.

Глава 15

Сутки у меня ушли на то, чтобы город, который четыре дня назад брали штурмом, стал похож на место, куда можно ввозить Великую княгиню.

Я собрал сотников ещё до полудня.

— Слушать всем. Завтра к воротам подходит Мария Борисовна с тремя тысячами сабель и обозом. Встречать будем по чину. Семь тысяч в строю, от ворот до площади. Остальные несут службу как несли… караулы с улиц не снимать, разъезды не трогать. Кольчуги чистить до блеска. Стяги поднять все, какие есть. И чтоб дорога от ворот к ханскому двору была такой, будто по ней всю жизнь только княгинь и возили.

— А ежели не успеем? — осторожно спросил кто-то из владимирских.

— Успеете, — сказал я. — У вас для этого есть девять тысяч пленных и целая ночь.

Успели. Пленные таскали битый камень и золу до темноты, известь на дальних рвах присыпали свежей землёй, с площади у ворот убрали последние следы конной бойни. К утру Казань выглядела почти прилично. Почти… если не приглядываться к стенам, где зиял пролом.

— Ты как? — подъехал ко мне Семён.

Я покачал головой.

— Честно, паршиво, — ответил я. — Вместо того чтобы делами заниматься, чтобы быстрее в Москву вернуться, приходится показухой заниматься. И это при том, что…

— Я понимаю, — положил мне руку на плечо Семён. — Но ты сам пошёл этой дорогой. Теперь терпи.

Слова Семёна немного задели меня, но я смолчал. Тронул коня, поехал в сторону ворот.

Иван в то утро извёлся весь. Мальчишка с рассвета был в кольчуге, начищенной до зеркала, трижды спрашивал меня, скоро ли, и дважды бегал на надвратную башню смотреть на дорогу.

Разъезд прискакал в полдень.

— Идут! Головные в трёх верстах!

Рога пропели построение, и семь тысяч встали вдоль дороги от ворот… двумя стенами, копьё к копью. Я проехал вдоль строя на Барсе, чуть позади Ивана, как и положено воеводе при Великом князе.

— Хорошо стоят, — вполголоса сказал Иван.

— Ну, так это твои люди, князь, — ответил я.

Он покосился на меня, но промолчал.

А потом из-за перелеска показалась колонна.

Первым показался стяг, а за ним я разглядел Марию Борисовну, едущую верхом, не в возке и не за занавесками… понимала, что въезжать во взятую Казань надо в седле. По правую руку от неё ехал всадник, которого я узнал за версту, по посадке и по развороту плеч.

Григорий.

Живой, целый, в седле держится как влитой… значит, в Нижнем обошлось без крови.

Позади них двигался митрополит Кирилл, а дальше тянулись три тысячи всадников и длинный обоз.

Иван не выдержал шагах в тридцати. Дал коню шенкеля, подлетел, спрыгнул на землю раньше, чем кто-либо успел подать ему руку, и Мария Борисовна сошла с седла ему навстречу. Он обнял её так, что она покачнулась. Она поцеловала его в макушку, в лоб, куда попадала, и я видел, как у неё дрожат пальцы на его плечах.

Я спешился и подошёл, когда положено. Снял шлем, поклонился.

— Великая княгиня, — сделал я паузу. — Казань взята. Войско твоё и сына твоего одержало победу.

Она посмотрела на меня. Дольше, чем требовалось. Искала что-то в моём лице.

— Благодарю тебя, Дмитрий Григорьевич, — наконец сказала она. — Русь тебя благодарит.

Вперёд вышел Кирилл. Он поднял руку, и над строем стало тихо.

— Воинство христолюбивое! — голос у митрополита сегодня оказался неожиданно сильным. — Двести лет и ещё полвека земля наша платила дань слезами. Отсюда, из града сего, ходили за полоном на Русь. Отсюда уводили в неволю жён ваших и детей, и церкви наши стояли разорены, и звон колокольный молк от края до края. Ныне же смотрите, что сотворил Господь руками вашими! Стены пали. Не сталью единой взят сей город, но верою и правдою вашей. Кланяюсь вам, воины, за труд ваш ратный. И благословляю… вас и оружие ваше, и путь ваш обратный к домам и семьям. Богу нашему слава, ныне и присно и во веки веков!

— Ами-и-инь! — выдохнули семь тысяч глоток, и по строю пошло движение — крестились.

Красиво сказал… спору нет, красиво. Умеет владыка работать с аудиторией…

Потом заговорила Мария Борисовна. Она вышла на два шага перед строем, маленькая против этой стены копий, и голос её сначала показался негромким… а потом я понял, что слышно её до последних рядов.

— Воины русские! Полгода назад я провожала вас с Девичьего поля и просила об одном… вернуть мне сына живым. Вы вернули мне сына. И вернули больше. Вы вернули Руси покой на восходе солнца. Отныне ни одна мать на Суре, на Оке, на Волге не будет вздрагивать по ночам от конского топота. Это сделали вы. Каждый из вас… от воеводы до обозного мужика. Никто не будет забыт. Раненым — призрение*(попечение, забота) и казна. Семьям павших — земля и хлеб, слово моё в том порукой. А кто вернётся в Москву… вернётся с честью и с добычей, и Москва встретит вас колоколами!

Строй взорвался. Орали так, что с городской стены сорвалась стая галок.

И вот под этот рёв, пока все глаза были на княгине, ко мне шагнул отец.

Мы обнялись. Я ощутил, как его ладонь дважды стукнула меня по спине.

— Дети? — спросил я ему в ухо.

— У Бледного, — ответил он. — Все. Живые, здоровые. Анфиса деда замучила, Аня ходить учится по всему княжьему терему.

Я с облегчением выдохнул.

— А с ней что? — я чуть повёл подбородком в сторону Марии Борисовны.

— Уладилось, — сказал Григорий. — Она к Бледному сама ездила. Поклонилась ему… и мне поклонилась, перед всем войском. Подробности потом, не для строя разговор.

Я кивнул.

— Узнали, кто убил Алёну? — спросил я.

Григорий посмотрел мне в глаза и отрицательно качнул головой.

И этого хватило, чтобы праздник для меня закончился, толком не начавшись.

— Покажи, где ты меня разместишь, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, когда торжественная часть иссякла и строй начали распускать по улицам. — Признаюсь, я две недели мечтаю о крыше, которая не течёт, и о постели, которая не трясётся.

— Прошу, государыня.

Я повёз её через город к ханскому дворцу. Ехали шагом, и она смотрела по сторонам… на пролом в стене, мимо которого мы проезжали, на выпоротые ворота дворов, на казанцев, которые жались к заборам и кланялись, не поднимая глаз. Только раз она остановила коня… у ворот, где четыре дня назад легла конница Ибрагима. Придержала коня и посмотрела на посечённые гранатами стены домов. Посмотрела и поехала дальше.

Дворец я готовил под неё со вчерашнего дня. Сам я занимал восточное крыло, Иван покои рядом с моими, а ей отвели ханскую половину… лучшие комнаты.

— Хан жил недурно, — заметила она, оглядывая резные потолки.

— Хан жил на нашем полоне, — ответил я. — Так что, считай, княгиня, что это Русь себе долг вернула. С процентами.

Она хмыкнула, но развивать не стала.

Обед собрали к вечеру. Не пир… я нарочно велел без размаха, потому как понимал, что с дороги Мария Борисовна не просидит долго. Длинный стол в главной палате, за которым сидели: Иван, Григорий, Ярослав, Холмский, Пронский, Семён, митрополит, десятка два старших воевод. Подавали казанскую баранину, волжскую рыбу, трофейное вино. Иван сидел по правую руку от матери и взахлёб рассказывал ей про штурм, размахивая ложкой, и она слушала… не перебивая и бледнея в некоторых местах.