Второй залп лёг лучше. Я видел в трубу, как сноп каменного дроба накрыл край колонны владимирцев… там, где черепаха на кочке разошлась и между щитами открылась щель. Двоих снесло сразу. Но строй тут же сомкнулся и пополз дальше.

— Рыси! — крикнул я. — По баррикаде и по тюфякам… ОГОНЬ!

— БАХ! БАХ! БАХ! — двадцать стволов с наших позиций громыхнули вразнобой, и над полем поплыл пороховой дым.

Ядра пошли в пролом, и баррикада вздрогнула. Телега в её середине подпрыгнула и развалилась, брёвна раскатились, из-за вала долетел многоголосый вой.

Гуляй-города тем временем доползли на свои двести шагов и встали. Расчёты внутри уже работали. Из амбразур высунулись стволы, и короба окутались дымом.

— БАХ-БАХ! — били они парами, в упор, прямой наводкой.

Подъехали дальше и вскоре заработали арбалетчики. Из бойниц с раструбом, залпами, по команде. Стена напротив коробов будто облысела… только что между зубцов мелькали шлемы и луки, и вот уже никого. Кто высовывался пустить стрелу, получал три-четыре болта разом. Через полчаса казанские лучники стреляли уже не целясь, вслепую, задирая луки из-за зубцов. Стрелы сыпались на щиты пешцев дождём…

Баррикаду разбирали ядрами часа два. Слой за слоем, как я и приказывал… сначала верх, где сидели стрелки, потом середину. Когда за проломом вместо вала осталась груда битого дерева вперемешку с телами, я опустил трубу.

— Орудиям… СТОЙ! Лестницы к стене! Пронский… охотники в пролом! С БОГОМ, ВОИНЫ!

Взревели рога. От коробов к стене рванули десятки с лестницами, и я снова поднял трубу.

Лестницы встали и по ним быстро полезли воины. Со стены на их головы полетели камни… но арбалетчики свой хлеб ели не даром и держали зубцы под таким огнём, что высунуться казанцам было крайне сложно. Первый… вылез, второй, десятый… у башни закипела рубка.

А потом в пролом уже стали втягиваться охотники Пронского. Через груды брёвен, через тела, под щитами. Их встречали копьями, смяли наш первый десяток… и захлебнулись, потому что за первым десятком шёл второй, а за ним сотня.

К полудню стена была наша. Вся, от башни до башни.

Дальше начался город.

Казань не сдалась со стеной. Каждый двор за глухим забором оказывался маленькой крепостью, и брать его приходилось как крепость. Лучники сидели на плоских крышах, на сеновалах, в оконцах под самыми стрехами. Били в спину, били сверху, били из щелей. Улицы перегораживали телегами и брёвнами, и за каждым таким завалом ждали копейщики.

Я запретил жечь. Город был призом, а ветер в тот день дул сильный… подпали одну усадьбу, и через час будешь штурмовать пепелище вместо ханства. Поэтому работали руками и гранатами.

Тактику штурма отработали быстро… буквально на ходу. Десяток встаёт у двора. Двое с топорами высаживают ворота или ломают забор. Внутрь, не заходя, летит граната.

— Бах!

И только потом, через дым, идут щиты. Если из дома стреляют, граната летит в окно. Дорого, конечно… но каждая граната, по моим прикидкам, экономила две-три наших жизни, а такой курс обмена меня устраивал полностью.

Хуже всего были минареты и высокие дома у площадей. Оттуда стрелки доставали далеко, и снять их было нечем… арбалетный болт под таким углом шёл плохо. Пришлось подтаскивать в город трофейные тюфяки и садить дробом по верхушкам.

Помогало.

К вечеру первого дня мы держали примерно треть посада, надвратную башню и сами ворота… их взяли изнутри охотники Пронского, вырезав караул, и распахнули. Через ворота я начал вводить свежие сотни, потому что те, кто дрался с рассвета, уже держались на одном упрямстве. Сам я встал там же, у ворот. Место было узловое… сюда стекались донесения, отсюда уходили резервы, здесь же посадили перевязочный пункт для тех, кого нельзя было тащить за ров.

И именно сюда, ближе к закату, Ибрагим бросил свою конницу.

Чего-то подобного я ожидал.

Из улицы, что выходила к воротной площади, выплеснулась конная лава. На глаз, сотен пять. Впереди, под зелёным бунчуком, всадник в пластинчатом доспехе поверх халата.

— «Ибрагим, сам пожаловал», — узнал я его.

И ловушка схлопнулась.

— ВОРОТА ЗАТВОРИТЬ! — заорал я.

Казанские кони были быстрые, но ворота оказались быстрее.

— ГРУХ! — сошлись створки, и брус лёг в скобы.

Теперь на площади было пятьсот татар, которым стало некуда ехать.

— Пешцы, к стенам! Дорогу не держать, пропускай вдоль домов! — командовал я, разворачивая Барса. — Арбалеты, на возы и на завалины! Гранаты… по задним, по задним кидай, передних не трожь, своих посечёте!

Курмышские, которых я в полном составе держал при себе, сработали как на учениях. Лава втянулась на площадь, растеклась… и по её хвосту, по улице, из которой она выходила, полетели гранаты.

— Бах-бах-бах! — взрывы поднялись в самой гуще. Кони обезумели… и задние ряды смешались, налезли на передних, и стройная атака превратилась в водоворот из конских крупов и заметавшихся людей.

А потом стало не до наблюдений, потому что передние доехали до меня.

Первого я принял на копьё. Просто выставил, уперев пятку в ремень, и татарский конь сам нанизал своего седока… удар был такой, что меня развернуло в седле вместе с Барсом. Копьё, ясное дело, осталось в теле. Я выхватил запасное из петли… и увидел батыра.

Здоровенный, в чешуе с ног до головы. Он летел на меня с копьём наперевес, и по тому, как он его держал… низко, расслабленно… было понятно, что этим копьём он убивал столько раз, что сбился со счёта.

Разошлись мы на встречных. Его наконечник я поймал щитом вкось, и он проскрежетал по умбону* (металлическая бляха-накладка полусферической или конической формы, которая размещалась в центре щита), уйдя мимо плеча. Моё копьё пришло ему в грудь. Чешую не пробило… но выбило из седла. Добивать было некогда, сзади уже наседали двое. Одного снял болтом кто-то из моих, второго я достал по развороту, наискось, туда, где шея встречается с плечом.

Площадь тем временем густела от тел. Казанцев рвали гранатами, ссаживали болтами, стаскивали крючьями с сёдел. Они дрались отчаянно, спору нет… но конница в каменном мешке перестаёт быть конницей. Она становится мишенью.

И вот тогда, в этой каше, мы с Ибрагимом и нашли друг друга.

Как образовался круг, я объяснить не могу. На Сурской дуге было также… раз, и вокруг Григория и Ахмата пустота, а обе армии смотрят.

Нас разделяло шагов тридцать. Мои опустили арбалеты. Его нукеры осадили коней.

— Строганов, — сказал Ибрагим, — Аллах свидетель… я предлагал тебе серебро. Я предлагал тебе мир. Ты выбрал смерть. Так получи её!

— Ты путаешь, хан, — ответил я. — Ты предлагал мне серебро за то, чтобы твои внуки снова жгли наши деревни. Это не мир. А смерть… — я повёл щитом вокруг, по площади, заваленной его нукерами. — Смерть ты сегодня уже раздал, своим воинам. Щедрый ты человек, как я погляжу.

Про щедрость его, видимо, задело сильнее всего. Ибрагим оскалился и бросил коня вперёд, целя копьём мне в горло.

Увернулся. Наконечник свистнул у виска, я довернул щит, отвёл древко в сторону и ударил своим. В грудь, со всей дури, с разгона.

— Дзинг! — отскочило моё копьё.

Доспех у хана был знатный… пластины сидели одна на другой и мой наконечник просто соскользнул. А вот моё древко не выдержало, переломилось у самого крепления, оставив мне бесполезную палку.

Ибрагим развернулся быстрее, чем я ждал. Пошёл на второй заход, направляя копьё мне в живот, ниже щита. Я тут же бросил обломок, рванул саблю… и сделал то, чему меня когда-то учил Григорий. Не стал отбивать наконечник. Пропустил его мимо, довернув корпус, и рубанул по древку. Клинок, выкованный Артёмом, ещё раз показал, чего стоит, и наконечник с обрубком отлетел в пыль.

Ибрагим тоже выхватил саблю.

И вот тут началась рубка. Ибрагим оказался опытным рубакой. Бил он короткими отточенными движениями, метя в кисть, в бедро, в шею коня. Пару раз казанская сабля высекла искры из моей кирасы. Один раз я достал Ибрагима по наплечнику… но пластины опять выдержали.