Прошу об одном. Забери детей к себе и сбереги. Кроме тебя, доверить их мне некому.

Дмитрий'.

Бледный прочёл. Потом ещё раз. Потом положил свиток на стол. После чего желваки заиграли на его лице.

— Остановись, — повторил он негромко… и сорвался: — ОСТАНОВИСЬ⁈ Мою дочь убили на её собственном крыльце! Брюхатую! А зять пишет мне про благоразумие! Он там ханства воюет, славу куёт, а я, значит, сиди и жди, пока меня, моих родных… — он задохнулся, стукнул кулаком по столу. — Пять тысяч я поднял! ПЯТЬ! Стариков из деревень вынул, мальчишек от сохи оторвал! Думаешь, мне это в радость? Думаешь, я не знаю, что у Москвы пушки, которые отлили пока Дмитрий в походе? КОНЕЧНО, ЗНАЮ! А что мне остаётся, Григорий? Утереться и молчать?

Григорий слушал молча. Слушал долго… пока наконец-то Бледный не замолчал.

— Всё сказал? — спросил Григорий. — Тогда послушай меня. Я человек простой, говорю, как умею. Мой сын начинал в кузне, мехи качал. Теперь под его рукой пятьдесят тысяч войска, и ханы просят у него мира. Добился он этого не саблей. Он сперва думает, потом рубит. Чего и тебе желаю, князь.

Бледный медленно поднялся. Лицо у него пошло пятнами.

— Ты что… — голос сел. — Ты меня глупцом назвал? В моём шатре⁈

Гридни у входа положили ладони на рукояти. Воислав неторопливо сдвинулся на полшага и закрыл Григория плечом. Ратмир же повернулся к гридням, сказал,

— С ума сошли. Это семейные разборки! А ну руки с рукоятей убрали. Или я за себя не отвечаю.

Подействовало. Хотя тут больше помогло то, что Бледный из ума не выжил, и коротко кивнул гридням.

В шатре повила тишина и тут полог откинулся.

— Григорий Осипович! Живой! — раздался знакомый голос и на пороге показался Богдан.

Выглядел он неважно. Осунувшийся, обветренный, левая рука на перевязи и весь в грязи… будто только что с дороги вернулся. Пока Богдан сгрёб Григория здоровой рукой и стиснул, Григорий не заметил подошедшего к ним Бледного с крайне встревоженным лицом.

— Тише ты, медведь! — проворчал Григорий.

Богдан оглянулся на князя, на гридней с ладонями на рукоятях, сообразил, что влез в середину чего-то нехорошего, и тут же выпалил.

— Я привёз всех сюда. Они в лагере!

Бледный замер.

— Ну слава Богу! — и первым вылетел из шатра. Григорий не сразу сообразил о ком речь, и вышел за князем. И у дальних телег… Григорий несколько раз моргнул, боясь, что ему это привиделось.

— ДЕДА-А!

Анфиса неслась так быстро, что тёмные косички летели следом. Она разбежалась, прыгнула и князь поймал её на лету. Следом, переваливаясь и падая на ровном месте, топала Аня, после чего требовательно задёргала его за полу.

— Деда! И мне! И мне!

Бледный подхватил обеих. Стоял посреди лагеря с двумя внучками на руках, тогда как пять тысяч человек делали вид, что не смотрят, а лицо у князя было такое радостное, что недавняя перепалка уже успела забыться.

— ЕЩЁ ОДИН ДЕДА! — заорала Анфиса поверх княжеского плеча. — ДЕДА ГРИША!

Вывернулась, сползла по князю, как по дереву, и кинулась к нему. Григорий присел и поймал. Шестилетняя девочка для Григория казалась пушинкой.

— Ну здравствуй, стрекоза.

— Деда, а мы на телеге ехали! Долго-долго! Аня плакала, а я ни разочка!

— Верю, — сказал Григорий. Горло перехватило, и он сделал вид, что закашлялся от дорожной пыли.

Из-за телеги выглянул Юра, сын Нувы… Андрей Федорович, увидев непризнанного внука, вроде как с облегчением, вздохнул.

Потом были остальные. Нува поклонилась в пояс. Григорий поднял её за плечи и обнял, и она застыла, не зная, куда деть руки. Олена, сильно уставшая, но всё такая же красивая. Инна. Авдотья с детьми, Мин с сыном, жена Богдана. Каждую он обнял, и каждой сказал одно и то же.

— Спасибо, что сберегли внуков.

— Богдана благодари, — ответила Инна. — Мы только ноги переставляли и делали то, что он скажет.

Последним стоял Митрий. Григорий протянул руку, и парень сжал её крепко. Григорий посмотрел ему в глаза и не сразу отпустил. Пятнадцать лет пацану. А взгляд уже не пацаний. Так смотрят те, кто готов был умереть…

— Возмужал, — только и сказал Григорий.

Женщин и детей увели в соседний шатёр, кормить и укладывать. А трое мужчин вернулись к князю. Ратмира и Воислава с частью дружинников Григорий отправил охранять женщин и детей. Часть оставил у шатра Бледного. Но не потому что боялся за свою жизнь, а для того, чтобы подчеркнуть свой статус.

Богдан рассказывал долго и обстоятельно. Про рынду, что выстрелил в упор. Про Глава, который велел ему уходить и остался на стене… жив ли, нет, Богдан не знал, и по тому, как он это выговорил, было ясно, чего ему стоит не знать. Про сток, про сажу на лицах, про стражника на воротах, который узнал его и всё же пропустил. Про семь дней лесами до Владимира и про Варлаама, который принял всех.

— А дальше я поскакал в Нижний, — сказал он. — Один… упредить князя… — он сделал паузу. — И в дне пути от города нарвался.

— На кого? — спросил Григорий.

— Пятеро конных. Я сперва решил, что разъезд, у меня и подорожная была заготовлена… — он перекрестился, — спасибо владыке Варлааму. Если бы не он, ещё туже всем пришлось бы.

— Что было дальше? — серьёзным тоном спросил Григорий.

Богдан кивнул.

— В общем, меня заметили и один, ко мне подъехав, пригляделся и как заорёт: «Строгановский сотник! Он это!» Морда его мне незнакомая, а меня гадёныш знает. И всё завертелось.

Он сделал глоток вина и продолжил, глядя в стол.

— Уходить пришлось сразу… впятером они бы меня стоптали. Стреляли вслед, одна стрела плечо нашла. Передний на резвом коне догнал, я развернулся принять бой… — Богдан поднял правую руку и пошевелил тремя оставшимися пальцами. — Сабля у меня из этой клешни, сам знаешь, как из ковша летит. Он ударил в оттяг… и-и нет сабли. Хорошо, конь умный, вынес.

— А дальше? — Бледный подался вперёд.

— Дальше вспомнил, чему воевода учил. В седельной суме у меня две гранаты лежали и тлеющий трут в медной трубке*.

(От авторов: В медную трубку помещали специально подготовленный трут. В качестве материала брали то, что хорошо ловит искру и долго тлеет: обожжённую льняную ткань, высушенный гриб-трутовик (его иногда специально проваривали в воде с толчёным углём, чтобы лучше расслаивался и ловил искры), сухую паклю, хлопковую ткань или даже опалённую верёвку. Иногда внутрь закладывали небольшой фитиль. Такой трут мог тлеть от 10 до 14 часов — при условии, что трут был хорошо подготовлен)

— … не иначе как с Божьей помощью раздул на скаку, запалил фитиль и кинул под ноги передним коням. Рвануло, да так удачно, что одного вместе с конём в кувырок, у второго конь понёс, и седока о сук приложило. Арбалет, взведённый у седла, висел… ну я и обернулся, выцелил и третий сполз. Осталось двое.

— Двое на одного раненого, — заметил Ратмир. — Весёлый расклад.

— Куда уж веселей, — ворчливым тоном произнёс Богдан. — Сабли нет, плечо горит, кровь по спине течёт. Короткое копьё у седла оставалось… В общем, я развернулся. Сошлись. Первый глупым был, и раскрылся. Я ему в грудь ударил, под ключицу. Второго конём сбил, он ногу в стремени вывернул и подняться уже не смог. Его я взял живым, правда, при падении он ногу сломал, да так, что кость ногу порвала.

Он замолчал и все ждали продолжения.

— И? — не выдержал Бледный.

— Костёр развёл. Спрашивал… кто такой, и кто послал. — Богдан повертел чарку. — Не мастер я в этих делах. Глав бы разговорил, а я по-простому, калёным железом. Он выл, молил, а твердил одно — приказ Великой княгини. Приказ Великой княгини, и всё тут. Спрашиваю, кто приказ передал? Ответил, что сотник ихний. Имени не назвал. Чей сотник тоже не назвал. То ли не знал, то ли крепче меня оказался. К утру помер. Крови из него много вышло, я перетягивал, да что толку. — Он поднял глаза. — Вот всё, что я добыл. Прости, Григорий Осипович. Больше не сумел.