— Ты живым доехал и детей довёз, — сказал Григорий. — Остальное приложится.

— ВОТ! — Бледный хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чарки. — Вот тебе и правда! Приказ княгини! Из живого человека под калёным железом её имя выходило! Чего ещё твоему сыну надобно⁈

— Пленный знал то, что ему сказали, — ответил Григорий. — Именем княгини можно отдать любой приказ. Ты сам, князь, сколько раз говорил людям «волей Великого князя», когда князь про то знать не знал?

Бледный открыл рот, желая возразить, но тут же закрыл.

— Бывало, — буркнул он.

— Вот и им… бывало. Тот, кто это устроил, всё рассчитал, чтобы ты сейчас сидел здесь с пятью тысячами и рвался на Москву. Чтобы Дмитрий бросил Казань и повёл полки следом. Подумай, кому это на руку? — Григорий помолчал. — Дмитрий просит у тебя одного… не делай за врагов их работу.

Бледный долго молчал. Дважды порывался что-то сказать и дважды передумывал.

— Детей я забираю, — произнёс он. — Это без разговоров.

— А войско?

— Войско… — Князь потёр лицо ладонями. — Войско под Нижним размещу и буду ждать вестей. — Он глянул на Григория исподлобья. — Но, если выяснится, что это она… никакой зять меня не удержит.

* * *

Нижний Новгород.

Софья.

Ольга после того, как отец Дмитрия Строганова всколыхнул «незатянувшеюся рану» всю ночь плакала. Софья сидела рядом, успокаивала и пыталась вбить одну простую мысль. Надо это остановить!

Наконец, когда Ольга уснула, Софья поправила одеяло и ушла к себе.

Алёну ей было жалко по-настоящему. Та, единственная на её памяти, ни с кем не играла в игры и говорила, что думала, смеялась, когда смешно, и любила своего кузнеца-воеводу без всякого расчёта. Таких мало и, как правило, таких первыми забирает эта земля.

Но одновременно… поверх жалости она понимала, что не время сидеть на попе ровно. Старый Виссарион вбил ей это в Риме накрепко. Приговаривая, что такие тоже долго не живут.

Расклад был простой. Свёкор ведёт к Москве пять тысяч стариков и мальчишек. Дойдёт и его разобьют, и хорошо, если просто разобьют. Не дойдёт, и всё равно он останется в памяти мятежником, поднявшим полки на регента. И то и другое ложится пятном на весь дом Бледных. А в соседней горнице спит Екатерина. Два года девочке. Она была наречённой Великого князя Ивана. До венца ещё не меньше тринадцати лет… Но такими темпами ни о каком венце можно и не мечтать.

Этого Софья допустить не могла.

Днём, когда Ольга проснулась, Софья усадила её за письмо мужу. В нём была просьба не лить кровь, подумать, как это скажется на роде, и напомнила о живых внуках, которым нужен живой дед, а не голова на московском колу. Ольга писала сама, своей рукой, Софья лишь подсказывала слова… и эти слова должны были отозваться в сердце старика.

Три года у неё было понять за какие ниточки надо дёргать, чтобы получить того, что ей нужно.

Да… убедить тестя не поднимать знамёна у неё не получилось. Слишком сильно любил он свою дочь. К тому же тогда она поймала себя на мысли, что, если Строганов поведёт полки с Казани на Москву, то, возможно, и пусть это случится. С таким родичем, как Дмитрий, их род точно не удел не останется.

Но Дмитрий не стал этого делать… а значит у старшего Бледного нет шансов на успех.

Когда ночью Ольга уснула, Софья, подумав, решила, что надо садиться за второе письмо.

Мало ли, гнев Великой княгини будет очень сильным… тогда надо было подумать о себе и о дочери.

«Великой княгине Марии Борисовне…» — начала выводить она гусиным пером буквы.

Обтекаемые соболезнования о произошедшем, при этом ни слова упрёка, ни тени вопроса о вине. Скорбь об Алёне. И в конце заверение… женщины дома Бледных молятся о мире, а она, Софья, сделает всё, чтобы удержать мужчин от непоправимого. Мужчины горячи, писала она, горе туманит им головы. Но Господь и разум сильнее горя.

Дольше всего она выводила подпись. Она не стала писать в конце «жена Ярослава Бледного», нет…

Она подписалась иначе.

«Софья, мать Екатерины, наречённой Великого князя».

Дописав письмо, Софья тяжело вздохнула.

Империю Палеологов потеряли те, кто умел рубить. Но уцелели те, кто вовремя писал письма. А другие пали…

Письмо она рано утром передала человеку из своей свиты. Это был немолодой грек, которого она привезла с собой из Рима. И теперь оставалось только ждать…

Казанское ханство.

Стена держалась уже из чистого упрямства. Трещина у одинокой башни за два дня расползлась вширь и дала боковые отростки… пушкари работали посменно, и вопрос времени, когда стена окончательно падёт.

Вернувшись в шатёр, я послал за Холмским.

Он приехал от обоза. И по выражению его лица я не заметил ни намёка на обиду. Выдержке этого человека можно было позавидовать. Другой бы дулся, а Данила Дмитриевич поклонился так, словно мы вчера расстались за дружеской чаркой.

— Звал, воевода?

— Звал. Садись.

Когда он сел, я налил нам в бокалы вина. Холмский несколько секунд молча смотрел на кружку перед ним, наконец-то взял её и сделал глоток. Я тоже выпил, после чего без предисловий сказал.

— Ибрагим на переговорах грозил соседями. Насколько я понял, он послал гонцов в Астрахань и Чинги-Тура. Мне нужно знать — врёт он или нет.

Холмский, ничуть не удивившись, кивнул.

— У меня есть торговые люди, что ходят на Каму и в Сарай. До Астрахани доберутся недели за две, если Волгой. С Чинги-Турой хуже… туда и летом месяц пути, а по осенней распутице… к снегу обернутся, раньше не жди. Так что оттуда вряд ли кто успеет подойти. Посылать туда купцов бессмысленно.

— А если они уже вышли? — спросил я.

Холмский, немного подумав, кивнул.

— Сделаю. — Холмский помолчал и спросил прямо. — Это значит, опала кончилась?

— Опала, Данила Дмитриевич, будет кончаться частями, — ответил я. — Считай, что голову уже выпустили.

Он хмыкнул и у полога обернулся.

— Я тогда, на холме… — начал он.

— Я помню, что ты не соврал, — перебил я. — Единственный из всех. Поэтому ты сейчас здесь, а не при телегах. — Я сделал паузу. — Ты делал своё дело, я своё. Но… ты занял сторону старших Рюриковичей, а не мою. В этом твоя ошибка.

Он вышел, и я слышал, как он что-то коротко приказал своим у коновязи.

А через час Семён привёл гонца.

— Из Москвы, — сказал он. — От Великой княгини.

Глава 13

Гонец стоял у входа в шатёр и покачивался. Парню на вид было лет двадцать и, несмотря на молодость, было видно, что дорога его изрядно измотала.

Он протянул мне кожаный тубус с печатью Великой княгини и остался стоять, широко расставив ноги. Так стоят люди, которые боятся, что если сойдут с места, то упадут.

— Семён, дай ему воды, — сказал я. — И пусть сядет.

— Мне велено… — начал гонец.

— Сядь, — повторил я. — Пока ты стоишь, я читать не могу. Отвлекаешь.

Он сел. Семён сунул ему ковш, и парень присосался к нему так, что кадык заходил.

Я сломал печать.

'Дмитрий Григорьевич.

Клянусь тебе перед Богом. Клянусь детьми моими, Иваном, Настей, Еленой и Тимофеем. Клянусь всем, что мне дорого на этом свете… я не приказывала убивать Алёну Андреевну.

Я ехала к ней в гости. Ехала поздравить её с победой мужа, обнять её и передать ей твоё письмо, которое ты слал с гонцом из-под Казани и которое я, каюсь, придержала у себя, желая вручить его лично. Хотела увидеть её лицо, когда она станет читать. Вот и весь мой злой умысел, Дмитрий Григорьевич. Больше за мной ничего нет…'