— Пусть приводят тумены, — сказал я. — Ахмат вон привёл восемьдесят тысяч. Спроси у него, как ему понравилось… — я развёл руками. — Ах да… уже не спросишь. — Я тронул Барса и подъехал на полкорпуса ближе. — Передай соседям, хан. Я буду только рад… не придётся потом далеко ходить, когда займусь их ханствами.

Ибрагим смотрел на меня секунд пять. Потом сказал что-то по-татарски, плюнул на землю, развернул коня и понёсся к крепости. Свита рванула следом. Кара-Булат уходил последним и напоследок всё-таки посмотрел мне в глаза. — Что он сказал? — спросил Ярослав, глядя им вслед.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но на пожелание доброго здоровья было не похоже.

Ярослав хмыкнул.

— А ты хорошо его завёл. Про брата, про Ахмата… Отец говорит, на переговорах злить нельзя.

— Твой отец прав, — согласился я. — На обычных переговорах злить нельзя. Только у нас с Ибрагимом переговоров не было. Он это знал, и я это знал. Он выехал узнать, что вчера произошло. Но не вышло.

* * *

Обратно ехали молча. Уже у рва я повернулся к Ярославу.

— Усиль разъезды. Особенно по трактам, что ведут на Астрахань и на Сибирь. Дозоры удвой, следопытов бери лучших, каких найдёшь. Если Ибрагим не блефовал, и к нам могут прийти гости… в общем, я очень не хочу проморгать чужое войско, пока сам сижу под осаждённой крепостью.

— Сделаю, — кивнул Ярослав и по глазам было видно радость. Рад, что ему снова верят.

Я проводил его взглядом и поехал к орудийным позициям. Пушкари уже суетились у стволов, банили каналы, подтаскивали заряды. Сотник вопросительно посмотрел на меня, и я кивнул ему.

Также я поймал себя на мысли, что нужно поговорить с Холмским. У него были налажены связи, и что-то мне подсказывало, что он сможет узнать, что творится в Астрахани и Чинги-Тура*, столице Сибирского ханства (нынешняя Тюмень).

И уже через час снова раздался грохот орудий.

— БАХ-БАХ-БАХ!

Глава 12

Дорога на Нижний Новгород.

Григорий Строганов.

Григорий гнал отряд так, как не гонял давно. Поднимались затемно, шли до сумерек, каждый взял с собой по два подменных коня, поэтому удавалось держать высокий темп.

В отряде почти каждый знал кого-то из тех тридцати, что остались на московском подворье, и у костров по вечерам было тише обычного, никто не травил баек.

Сам Григорий думал про Алёну. Гнал от себя эти мысли, а они возвращались. Как она смеялась на свадьбе. Как поддевала Дмитрия при всех, и тот только руками разводил. Как носила Аню и ворчала, что живот мешает садиться в седло. Григорий стискивал зубы и смотрел вперёд.

Алёну он считал родной… дочерью…

Дождь шёл через день. На переправах кони вязли по бабки* (это нижняя часть ноги лошади, область над копытом), дважды приходилось разворачивать походную кузню, и Ратмир оба раза стоял у горна, потому как был в этом деле наиболее опытным.

На восьмой день из-за поворота открылся вид на Нижний Новгород.

На подворье Бледных было людно. Бабы, челядь, десяток гридней из старых, что уже не годились в поход. Мужиков раз-два и обчёлся.

Княгиня Ольга вышла к нему стоило слугам сообщить о его прибытии. Григорий помнил её красивой женщиной с проницательным взглядом, а сейчас она перед ним стояла постаревшая мать, с укрытой чёрным платом головой. Рядом с Ольгой тут же встала Софья, жена Ярослава.

— Прими моё горе, княгиня, — сказал Григорий и поклонился. — Алёна была мне, как родная дочь.

— Была, — повторила Ольга. — Все теперь говорят «была»… — надтреснутым голосом поправила она. — Где Дмитрий?

— Под Казанью. Меня прислал.

— Под Казанью. — Ольга нахмурилась и покачала головой. — Дочь мою убили, а он стены ломает ради… — договорить ей не дали. Софья дёрнула руку свекрови, и та замолчала.

— Он делает то, что должен, — сделав вид, что не заметил этого, ответил Григорий. — И вернётся с победой над врагом всея Руси. А пока что прислал меня. И я тоже сделаю то, что должен.

— Проходи в дом, — сказала Софья. И Григорий поднялся по крыльцу, а Софья тем временем перехватила руку и мягко провела свекровь под локоть, усадив на лавку. Подали горячий взвар.

От Ольги Григорий узнал главное. Андрей Фёдорович поднял без малого пять тысяч клинков. Каких клинков, отдельная песня. Ветераны, что доставали саблю последний раз при Василии Тёмном, да мальчишки, у которых усы ещё не решили расти. Всё это воинство ушло к Владимиру. Богдан отправился с князем. Там же Григорий получил ответ на самый главный вопрос. Его внуки живы и сейчас должны находиться во Владимире у владыки Варлаама.

— Хоть тут слава Богу, — выдохнул Григорий.

— Ты остановишь его? — спросила Ольга в лоб. — Мужа моего.

Григорий помолчал.

— Письмо у меня к нему. От Дмитрия. А остановить… Князя твоего, княгиня, только Бог остановит, но поговорить попробую.

Ольга посмотрела на него долгим взглядом и ничего не ответила. Софья проводила его до крыльца и у самых дверей тихо сказала.

— Григорий Осипович, — она сделала паузу. — Андрей Федорович не спит ночами. Тяжко тебе придётся, чтобы достучаться до разума его. Горе затмило… — она тяжело вздохнула. — Ты уж постарайся не поддаваться на его слова, когда кричать он станет.

— Кто сказал, что мы будем кричать?

— Я в этой семье третий год, — ответила Софья. И это, надо признать, был ответ.

Утром отряд вышел на владимирскую дорогу.

Войско он догнал на второй день, совсем недалеко от Владимира. И разъезд перехватил их за версту от лагеря. Десяток конных, старший был седобородый воин, с копьём поперёк седла.

— Кто такие?

— Григорий Строганов. К князю.

Седобородый вгляделся и улыбнулся.

— Строганов… Отец воеводы, стало быть. Прошу, боярин, за мной, проводим.

Лагерь встал у реки. Телеги выставили кольцом, костры до самой опушки, а в центре княжий шатёр со стягом Бледных. Издали смотрелось грозно. Подъезжая ближе, Григорий пригляделся и покачал головой. У половины кольчуги дедовские, тронутые ржой (ржавчиной), копья будто из сарая, где их держали от волков. Старики сидели у костров прямо, по-строевому. И, разумеется, когда они въехали в лагерь, на них стали таращиться.

Ратмир окинул лагерь одним взглядом и вполголоса подвёл итог.

— Обоза недели на три. Дальше по деревням озоровать начнут.

На что Григорий кивнул.

Бледный вышел из шатра и крепко обнял Григория. Вблизи стало видно глаза воспалённые, седины прибавилось, а щеку дёргает.

— Григорий! Ну наконец-то. Идём в шатёр, расскажешь всё.

В шатёр Григорий взял с собой Ратмира и Воислава. На что князь махнул рукой, мол, пусть.

— Сколько сабель ведёт Дмитрий? Когда подойдёт?

— Он не подойдёт, — сказал Григорий. — Он остался брать Казань.

Тут же стало тихо. А Бледный начал наливаться краской.

— Он прислал письмо, — Григорий вынул свиток и положил на стол.

Князь сорвал печать и стал читать. Григорий знал содержимое письма, потому как Дмитрий писал его при нём.

'Андрей Фёдорович.

Твоё горе — моё горе. Алёна была моей женой. Ребёнок, которого она носила, был моим сыном. Так что не думай, что я пишу это с холодной головой. Голова у меня сейчас какая угодно, только не холодная.

Остановись. Мятеж… это не выход. Поведёшь полки на Москву и сделаешь за наших врагов их работу, и они поднимут чаши за твоё здоровье. Кто-то очень постарался, чтобы мы вцепились друг другу в глотки. Я пока не знаю кто.

Я возьму Казань и вернусь. И найду того, кто это сделал. СЛОВО ДАЮ! Виновные ответят, кем бы они ни оказались. Повторю, чтобы ты понял правильно. Кем бы ни оказались, Андрей Фёдорович.