Это был обычный приказ по личному составу. На сегодняшнее число — в нём шло три позиции по полку: одно представление к ордену Красной Звезды по третьей эскадрилье, одно присвоение очередного воинского звания «капитан», одно перемещение в полку по штатной должности. Звание капитана присваивалось одному человеку — мне.

Кравцов прочитал, в обычном своём темпе, без подъёма голоса. После последней позиции он закрыл папку. Полк стоял в шеренге, как и в прошлый раз, восьмого августа, при чтении приказа по машинам. Я стоял в линии первой эскадрильи, как и привычно, на левом фланге, у её начала.

Трофимов из строя обронил коротко:

— Принято к исполнению.

Бурцев у дальнего конца стола повёл подбородком — принял. Полк разошёлся.

Я пошёл к семёрке. По дороге у меня прошла одна мысль не словами: что капитанское звание ко мне пришло не как очередной шаг по служебной линии, а как фоновая отметка в обычный рабочий день, как очередная пробоина в крыле или очередное письмо из дома. Звание у меня сейчас формально на полтона выше, чем было вчера. По работе сегодня — ничего не меняется. По обращению — Кравцов, Бурцев, Кожуховский с сегодняшнего часа должны называть меня «капитан Соколов», но они, видимо, в первый день привычки не сменят, и я по обращению в полку буду слышать «Алексей Петрович» ещё неделю-две. По строевому — на гимнастёрке у меня в петлице к четвёртой кубарики прибавится «шпала», но шпалу я в полку получу через дивизию, и это будет не сегодня и не завтра.

Прокопенко стоял у семёрки. По его лицу я понял, что он на чтении приказа стоял за моей спиной, в шеренге техсостава, и слышал. В шеренге техсостава он стоял на правом краю — это была его обычная позиция с осени сорок первого, и Прокопенко её не менял ни на каких построениях, не зависимо от смены аэродромов и состава полка. Я по этой его позиции в полку с весны сорок второго мог его в шеренге узнать, не оборачиваясь. Сегодня на построении я этой проверки не делал — я знал, что он там.

— Алексей Петрович. Поздравляю с капитанским.

— Спасибо, Григорий Тихонович.

— Стакан сегодня вечером?

— Вечером, после ужина, в землянке.

Он принял без слов и не уточнял. У него за полтора года в полку выработалась эта манера — отметить событие одной фразой, обещать стакан, отойти. У меня с Прокопенко была своя счётная книжка: с осени сорок первого по сегодняшний день он мне принёс стакан по двадцати одному случаю. Я этот счёт не вёл подробно, но в голове примерно знал. Каждый раз стакан шёл по одной форме — две минуты тишины, не сесть, спирт разведённый в одной крепкости. Эта форма у нас с ним была закреплена на полтора года, и сегодня — двадцать второй раз — будет той же. Стакан он принесёт ко мне в землянку после ужина, как и в марте после ордена Красной Звезды, как и в мае после ордена Красного Знамени, как и в одиннадцать других случаев за зиму и за лето сорок первого–сорок второго. У Прокопенко у меня в полку этот стакан стал не личной частной отметкой, а частью полкового ритуала, в который я был включён обоими сторонами.

К семи утра я выкатился на полосу.

В кабине у меня сегодня в задней — Михаил, как и каждый день с девятого числа. По эфиру он ровно отчитался: «семёрка-задняя готова», и я ответил «принято». В шесть пятьдесят восемь на взлёт пошли восемь машин эскадрильи.

Цель утром двадцать первого лежала по линии Перекопская — Сиротинская, по тыловым колоннам. Шестьдесят вторая армия в эту неделю отошла на восточный берег Дона, и немцы по правому берегу плотно подтягивали резервы. Прикрытие у нас сегодня — пара Як-1 от десятого ИАП.

Заход на колонну прошёл стандартно. Эрэсы — с тысячи двухсот, бомбы — со второго. Зенитки у Сиротинской работали средние, по моей семёрке прошла одна осколочная пробоина в правое крыло, без задева тяг. У Морозова — пробоина в фюзеляже, у Гладкова — в стабилизаторе. У Шестакова — две в крыле. Истребители у нас в эфире не появились — Як-1 на верхних эшелонах сегодня летали без боя. Михаил у меня в задней кабине обронил «чисто» за полёт четыре раза по своей сетке, и в этих четырёх «чисто» сегодня у него в голосе было неуловимо ровнее, чем в первый день. По его голосу я в эфире за две недели работы выучил несколько отметок: «чисто» с лёгким напряжением — это когда он ещё видит силуэт в верхнем секторе и сомневается, наш или чужой; «чисто» спокойное — это когда ничего нет на тридцати градусах вверх и вниз; «чисто» с задержкой — это когда он только что что-то отметил для себя и ещё держит в зрении. Сегодня все четыре «чисто» были спокойные. Это значило, что в его секторе сегодня небо было пустое.

Возврат — к девяти сорока. Сели все восемь машин.

К одиннадцати утра ко мне в землянку зашёл Трофимов.

Это был не обычный визит — Трофимов в землянку командиров эскадрилий приходил редко, привычно через Кожуховского или через сводку у штабной. Сегодня он зашёл сам. На нём была шинель нараспашку и фуражка в правой. Он не сел, остался у двери.

— Алексей Петрович, заходить можно?

— Заходи, Андрей Николаевич.

Он переступил порог, оглядел землянку. На столе у меня лежала рабочая тетрадка, папка Кулагина, письмо Морозова из госпиталя, книжка Толстого Шумилова, сводный список стрелков-радистов с моей подписью. Шесть плоских предметов. К сегодняшнему вечером прибавится ещё один — на стол ляжет неоткрытое письмо Тани, которое полевая почта принесла мне утром перед построением. Я его в нагрудный сразу не положил — он у меня сегодня был под завязку — и до вечера письмо лежало у меня на тумбочке, рядом с лампой.

Трофимов на письмо не посмотрел. Он сел на ящик у стола, фуражку положил на колено.

— По приказу по тебе сегодня — поздравлять буду в одну фразу, как обещал в мае.

— Понял, Андрей Николаевич.

— Поздравляю с капитанским званием. Заслужил.

— Спасибо, Андрей Николаевич.

— Этим — всё. На завтра — по плану, дальше — по плану.

— По плану, Андрей Николаевич.

Трофимов помолчал секунду. У него за лето лицо снова обтянулось — не как в марте, в санбате, но всё-таки обтянулось. Он сегодня смотрел не на меня, а в угол землянки, на полку с моей небольшой книжкой. По его взгляду я понял, что у него ко мне сегодня есть ещё что-то.

— Алексей Петрович, — обронил он негромко, — у меня к тебе вопрос по личной линии. Не по службе.

— Слушаю, Андрей Николаевич.

— У тебя по приказу сегодня — капитанское. По штатной должности ты с конца марта — комэск первой. По налёту за лето — почти сто вылетов. По работе — без существенных нарушений. По людям — четверо стрелков-радистов в эскадрилье пошли с тобой ровно с первой недели. По всему — ты на полтона выше, чем штатный комэск.

— Понял.

— У меня к тебе предложение. По моему запросу с конца июля в дивизии лежит бумага — на перевод тебя с конца сентября заместителем командира полка. По штатному это перевод вверх, на «майора». Бумага пока не подписана. Я тебя в неё включил, не спросив. Сегодня — спрашиваю прямо.

Я постоял с минуту. Трофимов смотрел в угол. По форме его вопроса я понял, что он ждёт от меня не прямого ответа, а реакции — на которой он по моему лицу примет решение.

— Андрей Николаевич, — я ответил, — у меня в эскадрилье на сегодня в строю три пары — моя, морозовская, гладковская. Четвёртая — шестаковская, ещё на одноместных. Молодые трое из мая в строю работают. Стрелки-радисты сели. Если меня с конца сентября заберут — кто на моё место?

— Морозов. По штатной он на это место пройдёт. У него ранение в июле — но к сентябрю он восстановится полностью.

— Морозов справится, я с ним согласен по опыту.

— Я знаю это, мы это с тобой обсуждали в мае ещё.

— А я — на полк замкомандира — буду нужен или это формальное повышение?

— Нужен. Я с июня готовлю в полку плановое перевооружение к концу сентября. Будут не двухместные Ил-2 первых серий, а новые серии — с улучшенным вооружением, с серийным переговорным. У тебя по налёту и по работе с молодыми — практический опыт, который я в полку использую при перевооружении. По моей идее — ты на этом этапе нужнее на полку, а не в эскадрилье.