Я разбил вилкой желток, размешал его с сыром и маслом в кипящей сырной заводи, подцепил кусок горячего теста, обмакнул в эту золотую гущу и отправил в рот. И на мгновение напрочь выпал из реальности.

Пол жизни я провёл на варёной брокколи и протёртых супах, какие врачи прописывают человеку с убитым желудком, на пресной казённой бурде из корпоративной столовой, где еду оценивали по калориям и совместимости с зондом, а про вкус никто и не вспоминал. Я успел забыть, что еда бывает вот такой. Что тесто умеет таять на языке, сыр тянуться нитями, а желток обволакивать всё это тёплой плёнкой так, что хочется зажмуриться и не открывать глаз.

— Олесь, — выговорил я, прожевав, — это божественно.

Она засияла, но старалась не подать виду, только уголок рта дёрнулся вверх.

— То-то же, — сказала она. — А то заладил, «перекушу на ходу», «некогда мне». Сиди и ешь по-человечески, не на бегу.

Я уминал хачапури за обе щёки, подбирая хлебом соус со дна миски, и где-то между третьим и четвёртым куском вспомнил, что шёл сюда не только по зову желудка.

— Кстати. Хорошие новости, — сказал я. — Можешь искать нам квартиру.

Олеся замерла с пустым подносом в руках. Глаза вспыхнули, но тут же придержала радость и прищурилась.

— А Кирилл? — спросила она. — Удалось решить?

В этом был весь вопрос. Съехать из двушки и снять с Олесей собственный угол означало бросить её брата одного тянуть аренду, на которую и вдвоём-то хватало впритык. Кирилл пустил меня в комнату, ни разу не попрекнул лишним и даже изображал строгого старшего брата, оберегая Олесю. Оставлять его на мели я не собирался.

— с Ксюшей я поговорил, — сказал я. — Она переезжает в мою комнату. Ксюша девушка тихая, порядочная, по ночам разве что с совой про революцию беседует, да и то в клинике, а не дома. Аренду пополам потянут.

Олеся опустила поднос на соседний стол, и сдержанность с неё окончательно слетела.

— Ура! — выпалила она. — Я ведь уже присмотрела пару вариантов! Тут недалеко, две остановки. Светлая однушка, окна во двор.

Я прикинул в уме. Светлая однушка в этом районе потянет тысяч на двадцать пять, а то и на тридцать в месяц. Плюс сотня аренды за клинику, плюс сто двадцать особого кредита, а теперь ещё и стройка нового помещения на носу. Цифры выстраивались серьёзные, старик внутри меня привычно поджал губы и потянулся за тетрадкой. А потом я поднял глаза на сияющую Олесю, и старик молча убрал тетрадку обратно.

— Бери на заметку, — сказал я. — Вечером заскочу, гляну своими глазами.

Мы сидели и улыбались друг другу, как два дурака.

Вернулся я в клинику сытый и подобревший. Толкнул дверь, навстречу из приёмной шагнул Панкратыч, занимая собой весь проём, с широченной улыбищей.

Он молча, торжественно прошагал к стойке и звучно припечатал к ней ладонью сложенный вдвое лист. Свежий договор аренды.

— Всё! — рявкнул он так, что в стационаре кто-то пискнул. — Расторгли, как миленькие! Подчистую! Помещение снова наше!

— Сами съехали рабочие? — уточнил я, хотя уже всё понял.

— А куда б они делись! — Панкратыч раскатисто захохотал, и стёкла в окнах отозвались дребезгом. — Вонища там такая встала, что хорёк на пороге сдохнет! Они не выдержали. Прибежали, суют ключи, бледные, неустойку даже постеснялись просить, лишь бы я их с этим амбре отпустил восвояси. Я уж их не неволил, сам понимаешь, со всем нашим радушием проводил.

Повылезала вся команда. Саня, услыхав «помещение наше», радостно взвыл и, недолго думая, кинулся на шею опешившему десантнику. Следом, заразившись общим порывом, подскочила Ксюша и обхватила Панкратыча с другого бока, так что суровый бывший вояка, прошедший огонь, воду и медные трубы, очутился в кольце восторженных объятий и совершенно не знал, куда себя девать. Лицо у него медленно налилось багровым, как у школьника, которого при всём классе расцеловала учительница.

— Да ну вас, — пробурчал он, неловко похлопывая обоих по спинам своими лапищами. — Распустили нюни. Чисто дети малые, ей-богу.

— Панкратыч, вы герой! — заверил его Саня, отлипая.

— Герой, герой, — отмахнулся тот, пунцовый до самых ушей. — Отстаньте уже, кому говорю.

Я дал им порадоваться, а потом мягко вернул всех на землю.

— Отлично сработано, — сказал я. — А теперь за дело. Пока эта вонь не въелась в стены намертво, нам надо срочно избавляться от собственного биологического оружия. Иначе ремонтировать будет нечего, споры сожрут все подчистую.

Саня смотался в хозяйственный приволок, принес два мешка медного купороса и пару длинных ультрафиолетовых ламп. Я тем временем выдал штурмовой группе снаряжение. Респираторы и толстые резиновые перчатки по локоть, а поверх одежды, одноразовые защитные костюмы, в которых Саня немедленно стал похож на астронавта, упавшего духом.

— Слушайте внимательно, повторять не буду, — инструктаж я провёл коротко. — Купорос разводите один к десяти, не крепче, иначе заодно с плесенью сожжете стены. Наносите жёсткой щёткой, втирайте в каждую щель и под плинтусы. Где плесень была гуще всего, проходите дважды. Как высохнет, светите ультрафиолетом, по всей площади. Спора у эфирной плесени живучая, недоглядите, за неделю прорастёт заново, и начинай сначала. Вопросы?

— А если отравимся? — деловито осведомился Саня из-под респиратора.

— Не отравитесь, если респиратор не снимать. Окна нараспашку, работать только в проветривании. Через каждые два часа, перерыв на воздух, это обязательно, не геройствовать.

Денисов, до того молча наблюдавший, как ребята обряжаются в скафандры, вдруг стянул с себя чистый, отглаженный халат и аккуратно повесил его на спинку стула.

— Я с вами, — сказал он. — Нечего от коллектива отрываться. Быстрее управимся.

Я посмотрел на него. Бывший главврач конкурентов, человек, ещё месяц назад щеголявший в накрахмаленной сорочке и впаривавший богатым петам клиентов омоложение по тройной цене, по доброй воле вызвался драить плесень, бок о бок с Саней. Система портила его долго и старательно, да, видно, так до конца и не доломала.

— Без проблем, — сказал я. — Тогда расклад такой. Вы идёте мыть. Приём сегодня веду я один. Управлюсь, май на дворе, не сезон для лавины пациентов.

Управился я, надо сказать, без всякого надрыва. Народ в этот тёплый майский день предпочитал гулять по набережным, а не таскать зверьё по врачам, так что после обеда пациенты заходили редко и на удивление все безобидные.

Заглянула бабушка с электрическим хомяком, который перезарядился у неё на солнечном подоконнике и теперь искрил, словно неисправная розетка, и бил статикой каждого, кто совал палец в клетку. Я просканировал зверька браслетом.

[Вид: Хомяк электрический — Класс: Пет — Ядро: Уровень 1 — Состояние: перенасыщение статическим зарядом — Угроза: бытовая]

Лечение тут было копеечное. Заземляющий коврик в клетку, влажную тряпицу под поилку и строгий указ убрать зверя с солнцепёка. Хомяк, посаженный на коврик, обиженно затрещал, спуская лишнее напряжение в землю, и через несколько минут уже гладился без всякого членовредительства. Триста рублей, и довольная бабушка отбыла, прижимая клетку к груди.

Следом старичок принёс декоративного хорька, объевшегося чужого корма и страдавшего животом. Я прощупал тугое гладкое пузо, прописал щадящую диету и сорбент по граммам на вес зверька, взял полторы тысячи и проводил обоих до двери.

Уже под вечер прибежала запыхавшаяся школьница лет двенадцати с картонной коробкой, в которой обиженно ворочался стеклянный ёж. Зверёк в траве налетел на осколок бутылки и расколол одну из своих хрустальных иголок, оттого притих и нахохлился. Я подровнял скол небольшим алмазным напильником, чтобы ёж не поранился об острую кромку, запаял трещинку капелькой эфирной смолы и сказал девчонке неделю выгуливать колючего питомца только по чистым газонам. Денег с неё брать не стал, положил ежа обратно в коробку и отправил довольную хозяйку домой.