— Клевета и поклёп, — оскорбился Феликс. — Я требую положенного по уставу. Сторож на голодном пайке, это прямой подрыв обороноспособности.

Я махнул рукой. Семь утра, а я торгуюсь с совой об усиленном пайке и портрете.

— Так и быть. Утверждаю, — я хлопнул ладонью по стойке. — Феликс заступает на ночную вахту. Портрет повесим, паёк назначим, вылет раз в месяц согласован, маршрут докладываешь заранее. А ты, Мельникова, слушай задачу. Сегодня проведёшь для нового сторожа полный инструктаж. Где какая поилка, у кого что в карте, какой температуры вода у Искорки, как часто проверять купол. Объяснишь, какие звуки ночью нормальные, а от каких надо поднимать всех на уши. Чтобы он не дёргал меня среди ночи из-за того, что Пухлежуй храпит во сне.

«…кто звал?.. вкусно где?.. я хороший…»

Я обернулся. В проёме маячила круглая морда Пухлежуя. Санин питомец, травоядная мохнатая сосиска на коротких лапах и первейший добряк во всём Питере, он услышал собственное имя и приплёлся выяснять, не дают ли где еды. По связи долетело сонное, благодушное:

— Никто тебя не звал, иди спать, — сказал я ему. Пухлежуй философски моргнул, развернулся и поковылял обратно к лежанке. Где-то на полпути он, судя по звуку, всё-таки нашёл чей-то ботинок и удовлетворённо начал его слюнявить.

— А сама, — продолжил я, снова поворачиваясь к Ксюше, — собираешь вещи и переезжаешь. Я освобождаю свою комнату, сосед остаётся на месте, человек тихий и порядочный, а вдвоём аренду тянуть всяко легче, чем поодиночке. Обживёшься, дальше сама решишь, что и куда. Вопрос закрыт.

Ксюша открыла было рот для нового раунда обороны, но передумала. До неё дошло, что её не выставляют на улицу и не отрывают от зверья. Что ей подыскали тёплый угол в десяти минутах ходьбы от клиники, с отдельной комнатой и нормальной постелью. Что о ней попросту позаботились, как умеют заботиться о своих.

Подбородок у неё дрогнул, на этот раз без всякой обиды. Она шагнула ко мне, и я уже приготовился к тому, что меня сейчас будут обнимать, чего я на дух не переношу с самого первого тела, но Ксюша в последний момент сдержалась и засияла благодарной улыбкой.

— Спасибо, Михаил Алексеевич, — тихо сказала она. — Я Феликса так выдрессирую, что он у меня каждую поилку по часам проверять будет.

— Только без перегибов, — встрял сторож. — Дисциплина дисциплиной, а творческая инициатива караульного священна.

До открытия еще оставалось время, был один пациент, до которого у меня всё не доходили руки.

Я заглянул в стационар. Пуховик лежал в дальнем углу, на своей подстилке, и откровенно тосковал. Он вымахал такой, что от прежнего подобранного в подворотне калеки с отнявшимися лапками не осталось и следа. Густая дымчатая шкура в чёрных розетках, лапы шириной в две мои ладони. Ядро, которое я слышал не прикасаясь пальцами, билось ровно и сильно, на твёрдом четвёртом уровне. Зверь, способный за минуту выстудить комнату до инея на стёклах, валялся в углу и маялся от безделья.

Я присел рядом, положил руку ему на загривок. По связи плеснуло горячее, давящее:

«Тесно, бежать хочу, и драться хочу… сила внутри давит, наружу просится.»

— Знаю, — сказал я вслух и мысленно толкнул в ответ волну спокойствия. — Чувствую. Тесно тебе в четырёх стенах.

«Хочу доказать, что сильный… хочу как те, на картинках, где звери бьются.»

Вот оно что. Где он успел углядеть Арену, я не знал, разве что Саня по своей дурости показал ему ролик на телефоне. Барс рос, копил силу и начинал смутно понимать, на что эта сила годится. У меня внутри шевельнулось нехорошее. Я слишком хорошо помнил, чем кончаются такие желания, когда зверя выпускают без подготовки, на чужой кураж и чужие ставки. Помнил до последнего вздоха, и не на одном звере.

— На Арену, значит, хочешь, — проговорил я. — Себя в деле попробовать.

«Да-да!»

— Хорошо, — сказал я. И сразу, пока он не возликовал: — Но запомни. Без подготовки тебя там сразу же сомнут. Сила без школы, это телега без вожжей. Ты ею не правишь, она сама тащит тебя в канаву. Будем укреплять базу. Сперва выносливость и точность, а после научишься держать лишний эфир в себе и спускать его строго по команде, когда я скажу. Договорились?

Барс поднялся, потянулся всем телом и в глазах у него зажёгся такой азарт, что ответ читался без всякой эмпатии.

Мы выскользнули через заднюю дверь на улицу. Утро выдалось тёплое, какое в мае в Питере выпадает не каждый год, и до ближайшего лесопарка было минут пятнадцать. Барс шёл у моей ноги, редкие прохожие косились на нас, но без испуга. Город фамильяров давно отучил людей шарахаться от чужого зверя. Навстречу прорысила тётка в спортивном костюме, а за ней по пятам, едва не отрываясь от асфальта на каждом шаге, катился толстый воздушный мопс. Чуть дальше дед на лавочке щурился на солнце, и у его ног, лениво пощёлкивая иглами, грелся старый игольчатый бродяг. Снежный барс посреди тротуара никого не смущал.

В парке я отцепил поводок, и началась работа. На дальней аллее парень в спортивной куртке гонял по кругу поджарого огнешёрстного мурлока, отрабатывая разгон с места. Он покосился на нас с уважительным любопытством, оценил барса намётанным глазом и одобрительно кивнул. Я кивнул в ответ. В городе, где у каждого второго прохожего за плечом трусит магический зверь, утренняя тренировка фамильяра была самым житейским делом.

Я гонял его между сосен, заставляя на полном ходу закладывать виражи и тормозить у самого ствола. Барс с разгону взлетал на пологий склон, перемахивал поваленные стволы, разворачивался в прыжке. Силищи в нём было через край, а вот точности не хватало, пару раз, не рассчитав инерции, он впечатывался плечом в сосну с такой дури, что сверху сыпалась прошлогодняя хвоя.

— Не на массу работай, на управление, — командовал я, отбегая в сторонку. — Лапу ставь мягче. Силой тут не возьмёшь, бери точностью.

Из-под куста прыснула шальная белка, и весь мой грозный фамильяр четвёртого уровня сиганул за ней, мигом позабыв про эфир и дисциплину. Белка ушла на сосну, барс затормозил у самого ствола, разочарованно фыркнув облачком инея, оглянулся на меня, будто спрашивая, засчитали ли попытку.

— Сосредоточься, охотник, — велел я, пряча усмешку. — Вернулись к делу.

Впереди было главное. Я заметил ещё в клинике, что барс, едва раззадорится, принимается сбрасывать лишнюю энергию вслепую, выдыхая морозный пар, с подушечек у него течёт иней. На улице или на песке это выдаёт его с головой и тратит силы впустую. Я подзывал его, заставлял замереть, набрать полную грудь, а потом по хлопку резко выпустить всё, единым облаком. Снова и снова. Чтобы холод выходил тогда, когда я скажу, и ни секундой раньше.

Вышло с четвертой попытки. По хлопку Барс выдохнул такой плотный клуб морозного пара, что трава вмиг поседела от инея, а сам он остался сухим и собранным.

«Вот так? Правильно сделал?»

— Вот так, — я потрепал его по холке. — Молодец. Теперь холод выходит из тебя по команде. Скажу, выпустил, промолчу, держишь в себе. Это и называется власть над силой.

От избытка чувств он на радостях чихнул, из ноздрей вылетела горсть снежинок, осевшая мне на рукав белой бахромой. Я отряхнулся. Барс смотрел на меня честнейшими глазами, всем видом давая понять, что это вышло само собой и к делу совершенно не относится.

К обеду я был голоден по-волчьи. Ноги сами понесли меня через дорогу, в кафе.

Я устроился за угловым столиком, и Олеся торжественно выплыла из кухни. Она поставила передо мной дымящееся чахохбили, пряное, с разварившимся до нежности куриным мясом в густом томатном соусе, а следом водрузила здоровенный хачапури, румяную лодку из теста, доверху налитую расплавленным сыром, посреди которого подрагивал желток, готовый растечься от первого касания вилки.

— Это я сама приготовила, — объявила она и встала напротив, с гордостью мастера, ждущего вердикта. — Марина разрешила поэкспериментировать на тебе, раз ты всё равно ешь что попало.