Серийный узел подняли на оснастку с вечера, поставили по месту, закрепили. Аркадий проверял затяжку сам, обходя оснастку по кругу, как обходят станок перед работой; на этот раз работа была. Узел тракта блока Е сидел на раме той же посадкой, что и натурный осенью, только без осенней доводки — его и не доводили, его мерили. К стойкам свели жгуты: у корня магистрали датчики на деформацию, по длине — на вибрацию. Каждый канал перед прогоном проверили поодиночке, чтобы после не разбираться, где соврал прибор, а где повело железо; проверка съедала больше времени, чем самый прогон, и Аркадий не торопил её. Стенд даром не отдавал ничего, и это в нём было честно.

Возбудитель вёл стендовик — немолодой, в накинутом поверх халата ватнике; руки его знали лимб генератора лучше всякого расчёта, и частоту он держал на слух, как держат на слух мотор. Аркадий стоял у самописца, со своей тетрадью, где обведённая Чертоком цифра запаса держалась наизусть, а рядом, на чистом месте, должно было встать число со стенда. Считать надо было под гранью; у грани сказали бы «запас», и были бы правы. Он шёл за тем числом, что ложится под грань с зазором, какого уже не спишешь на округление.

— От низа? — спросил стендовик, положив пальцы на лимб.

— От низа. Сперва без демпфера.

Первый прогон вели на голом узле, без демпфера в магистрали, — контрольный, чтобы снять собственную раскачку тракта на новой ступени, не прикрытую ничем. Стендовик повёл частоту вверх по делениям, называя коротко, как называют этажи. Низ прошли ровно, самописец писал гладко. Ближе к той полосе, где на новой ступени частоты сходились, перо стало выписывать размах шире, потом ещё, и кривая поползла в раскачку: амплитуда росла, перо мотало по бумаге всё дальше от средней, и запас, что Аркадий вёл цифрой в уме, на глазах съезжал к грани. Стендовик не гнал дальше, придержал частоту на месте.

— За краем, — буднично, сверяя по шкале. — Лезет. Узнаёт своё место.

Раскачка лезла за край там, где он и говорил у графика. То, что Аркадий провёл летом одним карандашом по расчёту, чему тогда вежливо не поверили, теперь вело перо — помимо него, по живому железу. Запас на новой ступени уходил за грань ровно так, как он и считал по переносу: масса другая, подвеска бака другая, полоса демпфера сползла вниз, и узел без демпфера входил в раскачку на рабочем участке. Спорить с этим было уже не с руки никому. Цифра за гранью стояла на бумаге, снятая прибором, не выведенная пером, и держать её там можно было сколько угодно — она не делалась меньше.

Он смотрел, как перо мотает размах, и видел за этой раскачкой не кривую на записи, а тот самый зазор, которого на новой ступени могло и не хватить, не покажи стенд, сколько его осталось под гранью. Здесь это стоило записи да ночи; на трассе обошлось бы дороже всякой записи. Ради того стенд и выпрашивал с осени. Аркадий отвёл взгляд от пера к шкале и махнул стендовику снимать: довольно, своё она показала.

Демпфер поставили в магистраль короткой штатной постановкой, без подгонки по месту: затянули по штатному, проверили затяжку, отошли. Стендовик снова повёл частоту от низа. На том же месте перо дошло до знакомой точки, качнулось — и легло ровнее прежнего. Размах срезало; запас, что без демпфера съехал за грань, вернулся под грань и встал там с зазором, какого Аркадий и добивался. Тот же штатный демпфер, что осенью гоняли на старой сборке, держал и на новой ступени — стоило вернуть отработку, и полоса легла куда надо. Прогнали ещё раз, для верности, и второй прогон лёг на первый: то же место, тот же зазор. Самописец свёл оба прогона на одну запись, одну кривую под другой: вверху раскачка за краем, под ней — она же, осаженная под грань. Вот и «до», вот и «после». Аркадий перенёс число в тетрадь, на чистое место — под гранью, с зазором; снято прибором, читается в обе стороны, обмана не таит.

Своя слабина у его расчёта была, и он её знал: перенос он вёл линейный, а у края диапазона прямая могла и подвести — не всегда в запас. Эту слабину стенд и закрывал. Где перо его расчёта рисковало соврать на полделения, перо самописца не врало: оно не переносило, оно меряло, и намеряло под гранью. У цифры было теперь то, чего недоставало летней кривой на кульмане, — не вывод, который можно оспорить, а замер, который остаётся замером, как его ни перекладывай.

Это и было число Чертока — то, под которое тот обещал подвинуться рукой, которой не отклонят. Аркадий смотал запись, нашёл на ней оба места, где лезло и где придавлено, и в нём не поднялось ни азарта, ни торжества — отпустило то, что он носил в себе дольше этой зимы. Раскачку эту он держал в уме давно, дольше, чем за него стоял один расчёт да три прошлогодние машины, потерянные на той же самой; а доказать он не умел ничем, кроме своей кривой, которой не верили. Теперь доказывать приходилось уже не ему: число лежало на записи, измеренное, и говорил за него прибор. То, что он один таскал в себе год, легло на бумагу и стало общим, проверяемым, чужим, как и положено числу.

И ещё одно отличало эту ночь от той, зимней, когда первая лента легла ему в карман: ту разворачивать было некому, а эту — было кому показать; она затем и снималась, чтобы её прочли и приняли. Аркадий убрал запись вместе с тетрадью и сверил число ещё раз, медленно, не доверяя усталым к утру глазам; цифра держалась. За стеной заводили насос на смежном тракте и тут же глушили, пробуя, — корпус с ночи уже жил своим. Стендовик отвёл лимб на ноль и сел, опустив руки между колен, как садятся, когда дело сделано и спешить уже некуда.

— Ваша взяла, выходит, — сказал он без зависти, просто отмечая исход, как отмечают погоду. — С узлом-то.

— С узлом, — отозвался Аркадий, пряча тетрадь в карман. — Спасибо, что в ночь не отказали.

— Ночь как ночь. Стенд он ночью и честнее: днём на нём гонят сроки, а ночью меряют железо.

Лагутина он застал у сводного листа. Та же комната, та же лампа под низким потолком, и сводный график лунной серии тяжело занимал полстены — узлы, недели, прочерки, чужие визы по углам граф. Лагутин стоял к листу боком, крупный, неторопливый, и сводил что-то от руки в нижней строке, не оборачиваясь на дверь. Срезанную строку наземной отработки на лист уже вернули — Аркадий увидел это сразу, по свежей графе поверх стёртого: распоряжение сверху дошло и сюда, раньше него самого. Лагутин вписывал отработку в очередь своей рукой, как вписывают всякую другую работу, что встала в график законно.

— Замер по демпферному. — Аркадий положил ленту на стол, развернул на полтора оборота, придавил тетрадью с краю. — С узла блока Е, серийного. «До» и «после» на одной записи.

Лагутин отложил карандаш не сразу — дописал свою строку, подвёл черту, и только тогда повернулся к столу. Взял конец ленты, протянул сквозь пальцы, нашёл оба места: где раскачка лезла за край и где придавлено под грань. Читал он её как читают своё, по делу, без спешки, водя ногтем по шкале отметок и сверяя с тетрадью, куда Аркадий вынес число. На свет не подносил; хватало настольной лампы у графика. Молодого он при этом не разглядывал и торжества на чужом лице не искал — смотрел в запись, не в Аркадия.

— За гранью без него, под грань с ним. — Лагутин не спрашивал, ставил отметку по делу, сверив с тетрадью. — Прибором, значит, а не пером.

— Прибором. Серийный узел той же ступени; машина для замера и не нужна была.

— Машина и не вернётся. — Он прошёл запись до второго места, отпустил, и она сама свернулась обратно в рулон. — Этой уже нет, верно. А серию догоним отработкой, раз цифра вышла такая.

Спорить тут было нечем, и он не спорил. С записью прибора не спорят, как ни держи срок; а держать срок против бумаги старше своей он и не стал бы. Распоряжение сверху уже стояло в его графе — та самая виза, что срок перевешивает, под которую он сам тогда и обещал подвинуться, не глядя на часы. Лента подвела под визу число, и число держалось. Лагутин не повысил голоса, не отвёл глаз, не стал ни оправдывать прежний свой срок, ни мерять Аркадия сверху. Срок был его, и за срок отвечал он; и тогда, в субботу, он был прав по сроку, а сегодня цифра перевесила срок — это он принял как принимают исход прогона, без лишнего.