Её пальто висело на крючке у двери ровно, как вешают, когда никуда больше в этот вечер не собираются; рядом пустовал второй крючок, его, не занятый с самого утра. На этажерке висел отрывной календарь. Верхний листок был оторван и положен сверху стопки, лицом вниз, а на новом, обнажившемся, чёрным по серенькой бумаге стояло: 1 января, четверг. Она перевела его сама, своей рукой, как переводят на новый день, — дождалась полуночи, встретила год, оторвала вчерашнее и легла. Аркадий глядел на эту дату дольше, чем давеча на ленту. Аварию он умел читать по следам: по своду нагрузок, по обрезанной на полусекунде кривой, по тому, чего на месте недостаёт. Вечер своей жены он прочёл точно так же — постфактум, по убранному второму прибору, по перевёрнутому блюдцу, по оторванному её рукой листку, — прочёл умело, по всем приметам, и с опозданием на целую ночь.

Он постоял посреди комнаты, не зажигая света и не раздеваясь; иней таял на воротнике, и холодная капля сползла за ворот, но шевелиться не хотелось. Где-то на самом дне усталости лежало простое: этот вечер не переписать, как не переписать машину, потерянную на трассе, — только машину разбирала бы комиссия, а вечер заносить в акт было некому, да и нечего.

Светлана спала, отвернувшись к стене, подобрав одеяло к подбородку. Год назад в эту самую ночь они сидели за этим столом вдвоём, стол был полон, и Пашка стучал в дверь своим условным стуком и приносил с собой бутылку и шум. Сейчас никто не стучал — в дверь не стучали давно. Стол был сведён к одному. А тот, кто сидел тут в ту ночь и встречал с ней первый их общий Новый год, был, если разбираться честно, уже не вполне тем, кто стоял теперь у порога с лентой в кармане и не помнил про праздник. Аркадий разулся у двери, чтобы не бить каблуком по полу.

Он прошёл к кровати в носках, по холодному полу, и осторожно, чтобы не качнуть пружину, опустился на край. С минуту сидел так, не сняв пальто, и глядел на светлое пятно её волос на подушке. Будить было незачем: сказать ему было нечего.

Она всё же проснулась — почуяла его сквозь сон, как чуют своего. Не повернулась, только подобрала под себя руку и шевельнула плечом.

— Это ты, — сказала она в стену, спросонья, не спрашивая, а удостоверяясь. И, помолчав, тише: — С Новым годом, Аркаш.

Те же слова, что и год назад. Только тогда их говорили в лицо, при свете, через полный стол, а теперь — в тёмную стену, не оборачиваясь, одна, и оттого они весили больше всякого упрёка, которого она не сказала и не скажет.

— С Новым годом, Свет.

Оправдываться было нечем, и он не стал придумывать. Она умолкла и больше не шевельнулась. Спала ли она снова или лежала так, открытыми глазами в стену, он не разобрал и тревожить не стал.

Лента лежала во внутреннем кармане. Аркадий достал её и развернул на колене, на полтора оборота, к тому слабому свету, что шёл со двора. Обе кривые читались и в нём — широкая и придавленная, «до» и «после»: первое за всю эту зиму твёрдое «есть» по блоку Е, записанное не его рукой, а пером, которому по службе положено верить.

При другом раскладе он развернул бы её здесь же, сейчас, на этом столе, перед ней: смотри, поймали, вот тут идёт вразнос, а вот тут демпфер срезал — вдвое. Она не разобрала бы в цифрах ничего и обрадовалась бы за него всему сразу, и этого с лихвой хватило бы на ночь. Разворачивать было некому. Летом кривую на кульмане не услышали чужие; ленту под утро некому было показать своей — и второе придавило тяжелее первого, хотя цифра на ленте стояла верная, а на кульмане была ещё спорной. Тогда не поверили чужие. Теперь верить было кому, да показывать некому.

Впереди стоял пуск. Бумаги это знали, сроки знали, январский график держал его в себе отдельной строкой. Но пуск пока ничего не обещал, и обещать сейчас было нечем. Был четвёртый час первого января: тёмное окно, сведённый к одному стол, спина жены у стены. Всё это было настоящим разом, и одно не отменяло другого.

Аркадий смотал ленту обратно в тугой рулончик и убрал во внутренний карман серого пиджака — в тот самый, что она подшила ему по зиме из старой подкладки. В нём она носила пробы, чтобы не студить их по дороге; теперь там легла лента. Он повесил пиджак на спинку стула, разулся, лёг поверх одеяла, как был, лицом к её спине, и закрыл глаза. Разворачивать её сейчас было незачем и не перед кем, но цифра на ленте стояла — своя, добытая за зиму, — и оттого, что показать её было некому, она не делалась менее верной: она просто была, лежала при нём, за подшитой подкладкой, и наутро никуда не девалась. За окном понемногу серело к утру первого января, и, засыпая, он держал в уме не пустой стол за спиной, а этот тугой рулончик у самой груди — первое за всю зиму твёрдое, что у него стало и осталось.

Под вечер второго января в комнате группы делать было нечего, и это сбивало с толку больше всякого аврала. Машину собрали, проверили и увезли на полигон ещё до Нового года; всё, что можно было довести руками, довели; цифра по блоку Е давно стояла в графике отдельной строкой, и график держал пуск на сегодня. Кульманы первый раз за месяц разобрали к вечеру, не оставив на завтра ни листа внахлёст: завтрашнего у этой работы пока не было. Жестяные кружки кто-то снёс наконец в умывальник, и подоконник без них смотрелся непривычно голым. Делать было нечего — оставалось ждать, и к этому за гонку отвыкли начисто.

Весь декабрь комната жила в две смены и не гасила свет; теперь свет горел в одной, и горел зря. Ночные пересменки, на которых ещё неделю назад спорили до хрипоты, поредели и сошли на нет — спорное всё уехало на платформе под брезентом за две тысячи вёрст. В коридоре было пусто и гулко, как бывает после большой уборки, когда вынесли лишнее и стало видно, сколько в комнате казённого простора. Кто-то протопил с утра на совесть, и к вечеру держалось то ровное тепло, при котором тянет не работать, а сидеть.

Их осталось в комнате четверо, хотя рабочий день кончился. Никто не сговаривался сидеть; просто в такой вечер уйти домой первым было неловко, будто этим что-то выдашь или сглазишь. Расчётчик с несходящимся контуром раскладывал и собирал готовальню, не нуждаясь в ней. Кто-то у форточки докуривал, пуская дым на улицу, в щель, открытую впервые за недели. За стеклом стояла ранняя темень. Сыпал мелкий сухой снег, и двор внизу был пуст.

— Вот чего не умею, так это ждать впустую, — сказал тот, что у форточки, ни к кому. — Дай работу — отстою сутки и не пикну. А так сидеть хуже нету. — Он подавил зевок, поглядел на ходики над дверью, где стрелки будто примёрзли. Ему не ответили: каждый знал за собой то же самое и отвыкать начинал только теперь, в этот первый порожний вечер. За месяц гонки разучились простому — сидеть и ничего не держать в руках.

Аркадий сидел над чистым листом, не записывая. Машина шла сейчас по трассе — где-то там, за тысячи вёрст, в чёрном январском небе над пустыней, — и он знал про неё то, чего не знал в этой комнате никто. Все ждали одного: пойдёт или сорвётся, как те три. Он ждал другого. Он знал, что эта пойдёт: блок Е на сей раз отстоит свои секунды и не свалит машину в раскачку. А вот дальше, на самом дальнем плече, где траекторию считали по живому, в первый раз, без оглядки на сделанное прежде, она пройдёт стороной. Не дотянет. Зацепит край и уйдёт мимо, в пустоту, и не вернётся. Он сидел и держал это знание при себе, как держал весь год, и от того, что сегодня ему наконец поверят сами события, легче не делалось: верить будут не тому, чему он.

Время шло медленно и вязко, как идёт оно только в ожидании, когда дела нет, а есть одни минуты до срока. Кто-то поглядывал на дверь, кто-то на телефон в углу, по которому весть и должна была прийти; телефон молчал. Там, за тысячи вёрст, в степи под прожекторами, всё уже решилось или решалось в эти самые минуты — а сюда ещё не дошло, и это запаздывание изводило хуже всего.

Весть пришла так тихо, что он сперва не понял, что это она. В дверь заглянул связист, тронул створку, поискал взглядом старшего. Семихатова не было, он ушёл на узел связи ещё засветло, и связист сказал негромко, в комнату вообще: