Все трое разом сорвались с мест и ринулись в стационар, толкаясь и застревая в узких дверях. Замерли перед усиленной клеткой, и сердце у Ксюши ухнуло вниз.

Дверца была заперта. Тяжёлый замок висел на месте, целёхонький, нетронутый. А внутри клетки, пусто. Ни хамелеона, ни намёка на него. Голые прутья, перевёрнутая миска да скомканная тряпка в дальнем углу.

— Уже три часа дня на дворе! — Ксюшу прорвало, и она коршуном налетела на втянувшего голову Денисова. — Три! Часа! Ты только сейчас, в три часа дня, соизволил зверя проведать⁈ А с утра почему ни разу не проверил, а⁈ Он же на тебе был сегодня, на тебе одном!

— Да я как-то… закрутился совсем с приёмом, — залепетал Денисов, пятясь под её напором к стене. — Поток с утра валил, кот этот привередливый, мужики потом эти с договором, голова кругом, я и забыл начисто, виноват…

— Забы-ыл он, видите ли! — Ксюша уперла кулаки в бока, и в этот миг она была чистая фурия.

— О-о, гляньте-ка на неё, — Саня, несмотря на всю серьёзность пропажи, не удержался и расплылся в ухмылке. — Ксюха-то наша в режим босса вошла, по полной. Чувствую, она тут скоро всех построит и самому Михе ещё фору даст по строгости. Командирша, ей-богу, грозный начальник растёт.

— Вот возьму и всё, всё до капельки расскажу Михаилу Алексеевичу, как вы тут без него зверей теряете да баклуши бьёте! — пригрозила Ксюша, и непонятно было, кому из двоих она грозит сильнее.

С верхней жёрдочки, куда он заблаговременно перебрался поближе к стационару, чтобы ничего не упустить, раздался скрипучий, преисполненный безмерного презрения голос Феликса.

— От-ставить панику, лоботрясы вы мои! — каркнул он наставительно. — Развели тут переполох на ровном, понимаешь, месте, тревогу подняли! Никуда ваш ненаглядный болтун не делся, на месте сидит, в клетке вашей. Стал невидимым да дрыхнет без задних ног, паразит этакий, разлёгся на спине, лапы кверху. Клетку легонько потрясите, теоретики недоученные, он вам мигом и проявится, лежебока.

Команда озадаченно переглянулась. Саня осторожно, на цыпочках подошёл к клетке и легонько тряхнул её за прутья.

Из пустоты, прямо в воздухе над смятой тряпкой, недовольно завозилось, заворчало и медленно, словно бы нехотя, проступил Паскаль, сперва смутный дрожащий контур, следом зеленовато-серая чешуя, а там и весь он целиком.

Хамелеон и впрямь дрых на спине, раскинув все четыре лапы и высунув целиком розовый язык, который свисал до пола. А теперь спросонья обиженно таращился вращающимися глазами на разбудивших его людей.

— Ну чего трясёте-то, ироды? — буркнул он сонно и зевнул. — Сон же сладкий видел. Про целое поле жирных мух.

Команда выдохнула разом, всё напряжение последнего часа спустилось общим облегчённым, чуть истеричным смехом.

* * *

Закат над Питером я приберёг напоследок, как приберегают самое вкусное.

Я привёл Олесю на смотровую площадку над набережной в тот самый час, когда солнце уже наполовину утонуло в сизой дымке за дальними крышами и облило весь город тем самым медовым, нездешним светом, ради которого люди со всего света и едут в Петербург, чтобы постоять и помолчать. Мы стояли в обнимку у холодного парапета, и город под нами медленно остывал, переливаясь из расплавленного золота в нежное розовое.

— Так хорошо, — Олеся вздохнула всей грудью и прислонилась виском к моему плечу. — Так хорошо, Покровский, что прямо домой совсем не хочется, хоть плачь. А ведь надо. Там сейчас Кирилл небось засел перед телевизором со своими чипсами и будет до полночи бухтеть и выпытывать, куда это мы с тобой с утра пораньше намылились такие загадочные да чего это вернулись такие довольные.

— А с чего ты, собственно, взяла, что мы едем домой? — я хитро улыбнулся, не отрывая глаз от догорающего неба.

— В каком это смысле? — Олеся подняла голову с моего плеча и недоумённо взглянула на меня. — А куда же тогда?

Вместо ответа я мягко взял её за плечи и неторопливо развернул спиной к стынущей реке и лицом к городу.

Прямо перед нами, через неширокую дорогу, тёплыми золотыми окнами приветливо светилась гостиница. Старая, дорогая, с важным швейцаром у тяжёлых дверей и вековыми стенами, из тех самых гостиниц, мимо которых ходишь всю жизнь, скользя равнодушным взглядом, и думаешь, что это уж точно не для таких, как ты.

Олеся охнула, прижала обе ладони к лицу, и щёки её, и без того румяные от заката и ветра, вспыхнули ещё ярче.

— Ох, Покровский… — она засмеялась смущённо, сквозь пальцы. — Ты… да ты что же, и это всё заранее обстряпал? Ты всё-всё-всё продумал наперёд, да? До самой последней мелочи, заговорщик ты эдакий?

— А иначе и быть не может, — я уверенно взял её за руку и переплёл наши пальцы. — Я же как-никак главный врач. Я по должности привык планировать на несколько ходов вперёд и осечек не давать. Идём, нас ждут.

— Ой, ну ты не гони так-то, дай дух перевести! — она засмеялась и легонько, для виду упёрлась, кокетничая, но глаза у неё сияли ярче всех гостиничных окон разом, и шла она за мной охотно, ничуть не упираясь на самом деле.

Мы перешли пустеющую дорогу и поднялись рука об руку по тёплым каменным ступеням ко входу, важный швейцар без единого слова распахнул перед нами высокую тяжёлую дверь, и серый огромный город со всеми его заботами и тревогами остался там, позади, за толстым стеклом и догорающим закатом.

* * *

Вечером в пет-пункте стояла тишина. Слишком уж нехорошая.

За стеной наконец-то смолкли кувалды, рабочие закончили на сегодня, ушли, сделав своё чёрное дело, и оставили после себя гулкую, развороченную, мёртвую пустоту там, где ещё утром тихо жила общая мечта. Клиника опустела, последнего пациента проводили час назад, и Ксюша, Саня и Денисов сидели в полутёмной приёмной втроём, при одной горящей лампе, и молчали, потому что все слова за этот долгий день уже кончились.

Ксюша в который уже раз за вечер посмотрела на телефонный экран и устало, обречённо уронила руку на колени.

— До Панкратыча так и не дозвонилась, — сказала она выгоревшим дотла голосом. — За целый день, представляете. Глухо, как в танке. То «абонент недоступен», то длинные гудки в никуда. Как сквозь землю провалился старик.

— Говорил же я вам, — Денисов покачал головой, и в голосе его не было ни капли торжества, одна только усталая горечь. — С самого начала говорил, надо было звонить Михаилу Алексеевичу сразу, как эти молодчики на пороге нарисовались. А теперь что? Завтра он явится сюда счастливый, отдохнувший, а помещения-то и нет. Одна стена уже разломанная. Как мы ему в глаза-то смотреть будем, а?

Саня на этот раз не стал спорить. Он молча повозил носком кроссовка по затёртому полу, поднял глаза на Ксюшу, и лицо у него было непривычно серьёзным, совсем взрослым.

— Слышь, Ксюх, — выговорил он негромко. — Ты только не серчай на меня. Но мне вот сдаётся, что в этот самый раз наш ботаник кругом прав. Надо звонить Михе. Прямо сейчас, не тяни. Ситуация-то, полная дрянь, гиблое дело, нам её самим не вытянуть, не нашего ума это уже. Чем дольше тянем резину, тем оно хуже выйдет, и ему, и нам.

Ксюша долго, очень долго молчала, глядя в чёрное вечернее окно, за которым горели редкие фонари. Она и сама всё прекрасно понимала. Понимала, если честно, с самого начала, ещё с того момента, как дочитала проклятый договор.

Скрывать такое от хозяина было нельзя, как ни береги ты его единственный выходной, как ни жалей ломать ему этот выстраданный, такой долгожданный счастливый день.

— Ладно, — выдохнула она наконец, сдаваясь, и взяла со стойки телефон. — Ваша взяла, мальчишки. Звоню. Ох, и как же не хочется… как же не хочется ему всё это рушить. Он ведь так его ждал, это свидание, так готовился весь.

Она отыскала в контактах номер Михаила Алексеевича, набрала и медленно, словно оттягивая до последнего неизбежное, поднесла трубку к уху.