— Вы, ребята, конечно, отчаянно самостоятельные, спору нет, — Денисов тяжело, обречённо вздохнул и сдал позиции. — Но я бы всё-таки позвонил. Неправильно это, скрывать от человека такое за его спиной.

— Я сама решу, как правильно, — отрезала Ксюша. — Я тут за старшую, пока его нет, он сам так распорядился, уходя. Значит, и отвечать за всё мне.

Она решительно сцапала телефон со стойки, отыскала в списке контактов номер Панкратыча и ткнула вызов. Прижала трубку к уху и замерла, кусая губу. Длинные гудки потянулись один за другим, и она считала их про себя, и на десятом сбилась, а трубку так никто и не снял.

Ксюша медленно отняла телефон от уха.

— Не берёт, — сказала она разочарованно. — Так и знала ведь. Сам же хвастал, что укатил за город к внукам и связь там никакая, — она упрямо мотнула головой. — Ну ничего, ничего. Ещё раз наберу. И ещё. И ещё сто раз. Дозвонюсь же я до тебя когда-нибудь, старый ты пень, никуда не денешься.

* * *

К набережной мы с Олесей вышли, когда солнце уже клонилось к закату, но до самого заката было ещё далеко, и у меня в рукаве лежал припрятанный козырь.

— Постой-ка здесь минутку, — велел я Олесе и махнул рукой человеку, ждавшему у спуска к воде.

Через мгновение, к нижним ступеням причала мягко подплыл катер, он был низкий, из тех, что не идут по воде степенно, а летят над ней, едва касаясь брюхом. Я обо всём договорился и оплатил заранее, ещё с вечера.

— Покровский, — Олеся посмотрела на катер, перевела недоверчивый взгляд на меня, и глаза у неё стали совсем круглыми. — Ты серьёзно сейчас? Это что, тоже всё нам с тобой?

— Прошу на борт, сударыня, — я с поклоном подал ей руку. — Прокатимся с ветерком по большой воде. Питер с реки, совсем другой город, ты такого ещё не видела, обещаю.

Мы спустились, и нам помогли устроиться на мягких сиденьях, взревел мощный мотор, и катер сорвался с места, вспарывая острым носом свинцовую, тяжёлую, маслянистую воду Невы.

Вокруг нас развернулся город, огромной, ожившей декорацией. Поплыли назад тёмные набережные, потянулись над самой головой тёмные пролёты разводных мостов, блеснул иглой шпиль Петропавловки, тяжёлым старым золотом полыхнул на солнце купол Исаакия.

Ветер с воды был резкий, по-весеннему холодный, он трепал распущенные волосы Олеси, бросал ей пряди в лицо, и она, зябко поёжившись, прижалась ко мне всем телом, ища тепла. Я расстегнул куртку, обнял её и укрыл от ветра, и она с тихим вздохом благодарно нырнула в это укрытие, под бок.

— Хорошо-то как, — выдохнула она мне куда-то в шею, и я почувствовал тепло её дыхания. — И страшновато немножко, и хорошо до жути. Будто лечу. Никогда так не летала.

Мы неслись по широкой реке, тесно прижавшись друг к другу, и говорить вроде было незачем, и оттого вдруг потянуло на разговор о важном, какой бывает только в такие редкие минуты.

— Знаешь, о чём я сейчас думаю? — сказал я, глядя на разбегающиеся от носа пенные усы. — Я ведь привык всю свою жизнь куда-то бежать сломя голову. Поставить цель и пахать на неё, не разгибаясь, не поднимая головы. Накопить, построить, выходить больного, спасти безнадёжного. И всё кажется, всё чудится, вот добьюсь этого и заживу наконец по-человечески. А добиваешься, и тут же впереди маячит новая цель, повыше, и снова бежишь к ней, высунув язык, и так без передышки, без конца, пока однажды не оглянёшься через плечо и не поймёшь, что вся жизнь-то и прошла в этой гонке. А самой жизни ты так и не разглядел, проморгал.

Олеся подняла голову с моей груди и внимательно слушала.

— А сегодня я взял да остановился, — продолжал я, и сам удивлялся, как легко говорится. — Впервые за очень, очень долгое время я просто стоял на одном месте, никуда не несясь. И вдруг оказалось, что вот это всё вокруг, оно-то и есть самое главное. Река под нами, ветер в лицо, ты под боком. А вовсе не цифра с нулями в железном сейфе. Цифру я завтра снова пойду зарабатывать, это от меня никуда не убежит, на то и будни. Но уметь иногда вот так затормозить и просто пожить, прямо сейчас, в одной минуте, ничего не планируя, это, оказывается, тоже большой талант. Редкий. И ему стоит учиться всю жизнь, иначе она вся, до капли, утечёт между пальцев, а ты и не заметишь, когда.

— Откуда в тебе всё это, а? — тихо, почти про себя спросила Олеся, заглядывая мне в лицо. — Кто ж тебя такому научил, в твои-то годы?

— Жизнь научила, — ответил я чистую правду. — Она вообще учитель что надо, толковый. Только плату за уроки дерёт втридорога.

Олеся ничего на это не сказала, лишь прижалась ко мне ещё крепче и снова уткнулась лицом в грудь, и мы летели дальше по серой блестящей воде, навстречу клонящемуся к крышам солнцу, мне было ровно столько лет, на сколько я сам себя ощущал, то есть и все шестьдесят один, и одновременно двадцать один, и оба моих возраста были в кои-то веки совершенно, безоговорочно счастливы.

* * *

За тонкой стеной пет-пункта тяжело заухали кувалды.

Каждый тяжёлый удар отдавался у Ксюши где-то под ложечкой, в самом нутре. Там, за хлипкой перегородкой, чужие равнодушные люди крушили старую отделку их зала, того самого, где должны были встать две светлые смотровые, глухая операционная и тот самый шкаф для бланков со стеклянными дверцами, о котором она столько мечтала. С каждым ударом кувалды мечта эта осыпалась вниз кусками сырой штукатурки.

Денисов принимал старого кота с насморком, изо всех сил стараясь не вслушиваться в мерный погромный грохот за стеной и держать лицо перед хозяйкой. Ксюша же сидела на ресепшене, вцепившись в телефон обеими руками, и набирала, набирала, набирала один и тот же ненавистный номер.

— Опять «абонент временно недоступен», — простонала она в голос, отнимая трубку от уха. — Ну где же тебя черти носят, Семён Панкратович, а⁈ Ну возьми ты трубку хоть раз, старый ты упрямый пень!

Шипучка, чутко ловя настроение хозяйки, тревожно тёрлась о её локоть и поводила жвалами.

Саня послонялся по приёмной из угла в угол, мрачно поглядывая на вздрагивающую от каждого удара стену, а потом подгрёб к стойке и понизил голос до шёпота.

— Слышь, Ксюх. А давай-ка по-простому решим вопрос, по-нашему, — он мотнул головой в сторону грохота. — Зачем нам вообще сдался этот Панкратыч, чего мы его телефон долбим без толку? Вон они, голубчики, за стеночкой, голыми руками бери. У меня тут на районе должок один висит, плюс пару серьёзных ребят подтяну для весу. Подкараулим этих ремонтничков вечерком в подворотне да отмутузим аккуратненько, без следов. В больничке им наше помещение точно без надобности станет, не до ремонта будет. Быстро, эффективно, никакой бюрократии. А, как тебе план?

Ксюша медленно повернула к нему голову и выразительно, со значением покрутила пальцем у виска.

— Шестаков. Иди. Полы. Мой, — отчеканила она ледяным тоном. — Криминальный ты авторитет недоделанный, гроза подворотен. Нам тут только мордобоя с поножовщиной не хватало для полного-то счастья. Помещения лишились, так ты предлагаешь ещё и срок намотать? Иди отсюда со своими бандитскими планами, видеть тебя сейчас не могу, честное слово.

Саня обиженно засопел, набычился, но под её испепеляющим взглядом стушевался и поплёлся за шваброй, бормоча под нос, что он же как лучше хотел, от чистого сердца, а его никто не оценил.

Грохот за стеной всё не унимался, долбил и долбил по нервам.

Время перевалило за три, поток пациентов схлынул окончательно, и в клинике сделалось пусто и сонно. Денисов, отпустив наконец кота с насморком и его словоохотливую хозяйку, спохватился, что самое время проведать пациентов в стационаре, до которых за всей сегодняшней суматохой ни у кого с самого утра так и не дошли руки.

Не прошло и минуты, как он выскочил обратно в приёмную с вытянутым, побелевшим как мел лицом.

— Ксюша… Саня… — выдавил он, хватая ртом воздух и держась за косяк. — А где Паскаль? Где наш хамелеон⁈