И в эту самую секунду над входной дверью резко, заливисто звякнул колокольчик.

Дверь распахнулась настежь. На пороге, в дорогих, нараспашку, пальто, неторопливо и по-хозяйски стояли двое. Александр Флаберович и Ник Якубс. Владельцы «Здорового Ядра».

И на холёных, гладких лицах обоих сияли широкие, ехидные, до невозможности довольные улыбки людей, у которых сегодня всё на свете сложилось как нельзя лучше.

— Ну что, соседи, — лениво, с растяжкой протянул Якубс, обводя прищуренным взглядом притихшую полутёмную приёмную. — Как делишки?

Глава 12

На пороге пет-пункта, в дорогих, с иголочки, костюмах, стояли двое и улыбались так, словно им только что бесплатно отписали весь город со всеми потрохами. Александр Флаберович и Ник Якубс. Те самые. Ксюша почувствовала, как у неё поднимается злость.

— Ну что, неудачники, как делишки? — лениво повторил Флаберович, неторопливо обводя приёмную брезгливым взглядом и задерживаясь на каждой детали, на потёртых стульях, на бумажном журнале записей, на облупленной у плинтуса краске, на стареньком кулере. — Говорят, расширяться надумали? Замахнулись на большое, амбициозные наши? Похвально, похвально. Только вот не задалось, да?

— Ага, — Якубс хохотнул и кивнул на смежную стену, за которой ещё час назад грохотали кувалды. — Стеночка-то у вас, гляжу, тонковата вышла, всё насквозь слыхать. Целый день ремонт у соседушек гремел, не намаялись слушать? Как они вам вообще, новые-то соседи? Приятные ребята? Сработаетесь, думаете, душа в душу?

— Вы, ребятки, поймите простую вещь, без обид, — Флаберович лениво сложил руки на груди и привалился плечом к косяку, как у себя дома. — Это бизнес, ничего личного. Окраина маленькая, тесная, клиентов на всех не напасёшься. Кто-то должен расти, а кто-то закрываться, так уж устроен мир, естественный отбор. Мы вам, считай, услугу оказали, избавили от лишней головной боли с ремонтом и долгами.

— Спасибо, что ли, сказать? — тихо, спросил Денисов.

— На здоровье, — благодушно кивнул Якубс. — А надумаете работу искать, заходите. Возьмём санитарами, по старой памяти. С опытом-то берём.

Ксюша до боли стиснула пальцы в карманах. Денисов рядом побледнел, на скулах заходили желваки, и обычно мягкое лицо вдруг сделалось жёстким. И всем троим в один миг стало ясно одно и то же, без единого слова, без объяснений. Эти двое холёных господ увели у них зал. Перекупили, обхитрили, продавили через Панкратыча, неважно, каким именно макаром, но это была их работа. Теперь они явились сюда лично, чтобы вдоволь полюбоваться на дело своих ухоженных рук.

Саня не выдержал.

— Я вам сейчас покажу соседей! — рявкнул он, наливаясь дурной краснотой от шеи к ушам. — Сейчас узнаете, какие мы соседи! Пухля! Пухля, фас, малыш! Куси гадов буржуйских!

Из-под стойки ресепшена, где он до этого мирно дрых, привалившись к тёплой трубе и дожёвывая во сне чей-то забытый тапок, завозился и неуклюже выбрался наружу Пухлежуй.

Услыхав боевой клич хозяина, мохнатая сосиска истолковала его по-своему, как сумела. «Фас» в простом разумении Пухлежуя означало одно: затевается весёлая возня, а в дверях, гляди-ка, стоят новые, ещё не облизанные люди.

Зверь радостно взвизгнул, замолотил коротким хвостом и, переваливаясь, семеня и оскальзываясь лапками по линолеуму, заспешил к гостям с вываленным набок языком, роняя на пол нити блаженной слюны.

Угрозы в этом восторженном слюнявом колобке не было ни на копейку. Зато имелась другая сила, для холёных чистоплюев куда более губительная.

— Фу! Фу, куда⁈ Убери, убери от меня эту свою тварь мохнатую! — Флаберович брезгливо, по-кошачьи отпрянул, отдёргивая полы дорогого пиджака подальше от тянущегося лизнуть его языка. — Ник, всё, уходим отсюда, живо, тут слюни, шерсть, блохи и полная антисанитария!

Мажоры, разом растеряв весь свой столичный лоск и снисходительность, торопливо, толкаясь в дверях, попятились через порог на улицу, спасая дорогую ткань от любвеобильного обжоры.

Якубс едва успел выдернуть ногу из проёма. Пухлежуй, не сумев затормозить на коротких лапках, по инерции ткнулся мокрым носом в захлопнувшуюся перед ним дверь и разочарованно тявкнул ей вслед: новые вкусные люди ушли, так и не дав себя как следует облизать. За стеклом мелькнули и сгинули в сумерках две холёные, оскорблённые спины.

— Молодчина, Пухля! Красавчик мой! — Саня с гордостью потрепал тяжело отдувающегося, страшно довольного собой зверя по мохнатому боку. — Видали, как мы их? Заслюнявил бы насмерть, если б не сбежали, зуб даю. Заработал угощение, герой. Ксюх, выдай ему там морковку из холодильника, заслужил.

Облегчение, впрочем, длилось недолго. Когда первый боевой запал схлынул и азарт погони выветрился, до всех троих разом дошло одно и то же неприятное соображение, и от него в приёмной будто похолодало.

— Это ведь они, — медленно проговорил Денисов, тяжело опускаясь на стул. — Якубс с Флаберовичем. Это они каким-то образом увели у нас помещение. Тут и гадать нечего. И пришли они сюда не злорадства ради, точнее, не только ради него. Они пришли показать нам, что это для них только начало. Разминка.

— Ну да, — мрачно подхватил Саня, грызя ноготь. — А раз так, значит, и ночью эти хлыщи могут чего-нибудь отчебучить. Стену доломать по-тихому, замок на смежной двери нам сменить, провода перерезать, ещё какую пакость удумать. С таких станется любая гадость.

Ксюша решительно вздёрнула подбородок и поправила очки.

— Значит, так. Я остаюсь ночевать, — объявила она тоном, не терпящим возражений. — Я тут и без того живу на раскладушке. Стеречь клинику ночью, моя прямая обязанность как ассистента. А вы оба марш по домам, отсыпаться. Нечего вам тут.

— Э, нет, подруга, так не пойдёт, — Саня замотал головой и упёрся. — Одну я тебя тут не брошу, и даже не уговаривай, бесполезно. Вдруг эти лощёные хмыри вернутся под покровом ночи или мужики полезут замок ковырять? Кто тебя оборонять станет, а? Шипучка с Пухлей? Нет уж. Я остаюсь, и точка.

— Так, ребята, ну-ка послушайте меня оба, — встрял вдруг Денисов, неожиданно для себя расправляя плечи с решительным видом. — Вы же оба позавчера в засаде на хамелеона полночи не спали, вымотались как собаки. Идите-ка вы отдохните по-человечески, в кроватях. А подежурю сегодня я. Один. Я тоже, между прочим, часть коллектива и имею полное право о вас позаботиться.

— Да куда тебе дежурить, Денисов! — фыркнула Ксюша, невольно улыбнувшись.

Спор быстро и незаметно перетёк в упрямый, потому что каждый из троих стоял на своём уже не из расчёта и не по логике, а из простого, упрямого нежелания бросать остальных одних в пустой клинике.

И когда стало окончательно ясно, что по-хорошему отсюда не уйдёт никто и переупрямить эту сплочённую троицу решительно невозможно, единственное разумное решение нашлось само собой, без голосования. Остаются все. Втроём. Ночуют прямо в стационаре, где тесно, неудобно, зато вместе. И будь что будет.

Феликс, едва смекнув, что на ночь в его законной вотчине остаётся весь личный состав, разразился с жёрдочки длинной обличительной речью о том, что стационар есть лечебное учреждение, а вовсе не казарма и не ночлежка для несознательных переутомлённых элементов.

Его никто не стал слушать. Ксюша молча постелила мальчишкам на полу всё, что сумела наскрести по углам, выдала каждому по куртке заместо одеяла, и к полуночи в тёмном стационаре установилась тишина, нарушаемая лишь сопением зверья да тихим, мерным бульканьем капельницы у выздоравливающего мангуста.

* * *

Я проснулся утром в раю.

По крайней мере, первые несколько блаженных минут, пока сознание лениво выплывало из глубокого, сытого сна, я был совершенно уверен, что попал именно туда, и притом заслуженно.

Огромная, мягчайшая кровать, в которой можно было потеряться. Тонкое, прохладное бельё. В высокие окна, сквозь неплотно сдвинутые шторы, било утреннее солнце и расчерчивало высокий лепной потолок косыми полосами. А на груди у меня, свернувшись калачиком и подложив тёплую ладошку под щёку, тихо дышала Олеся.