— Михаил Алексеевич! — позвала она, потрясая лентой калькулятора, как победным вымпелом. — Плюс сто тысяч за один только день! Чистыми, после всех расходов! Если так и дальше пойдёт, мы и на оборудование для операционной соберём в два счёта.

— Пойдёт, Ксюша, — пообещал я, запирая шкаф с препаратами. — Теперь точно пойдёт.

Уходил я из клиники в тот вечер с непривычно лёгким сердцем. Помещение за нами, касса полнится, ребята при деле, дракон под куполом спит и растёт, шпион сыт и заперт, Артур на связи и держится. А завтра меня ждал целый день, который я выкроил из этой бесконечной гонки не для пациентов, не для клиники, а впервые за долгое-долгое время, для себя.

Субботнее утро я встретил в непривычном для самого себя виде. Чистая отглаженная рубашка вместо вечного халата и растянутой домашней футболки. Гладко выбритые щёки, на которых не осталось и следа вечной хирургической небритости.

Даже волосы, кажется, впервые за месяц легли как им положено, а не торчком. Я стоял в прихожей, поглядывал на часы и с удивлением прислушивался к странному, почти забытому ощущению. Я волновался, как мальчишка перед первым в жизни свиданием, и ворчуну внутри меня это мальчишеское волнение, против всякого ожидания, даже нравилось.

Дверь комнаты открылась, и я разом забыл и про часы, про ворчуна, и про собственный солидный внутренний возраст.

Олеся вышла не в форменной блузке кафе и не в домашних трениках, в которых я привык её видеть по вечерам. На ней было лёгкое пальто цвета топлёного молока, мягкий шелковый шарф, небрежно закинутый на одно плечо, а волосы, обыкновенно собранные в строгий рабочий пучок, сегодня были распущены и лежали по плечам волной.

Я загляделся, растеряв все заготовленные слова, просто стоял и смотрел, как же она хороша и как ей идёт.

— Ну что, — Олеся улыбнулась, поймав мой откровенно залипший взгляд, и от этой улыбки в прихожей словно прибавилось света. — Куда ты меня ведёшь в такую несусветную рань? Я из-за тебя даже кофе выпить не успела, бессердечный.

— Кофе будет, — пообещал я, открывая перед ней дверь. — И завтрак будет. И ещё кое-что будет, чего ты совсем не ждёшь. Сюрприз. Поехали, пока всё не остыло.

Внизу, у подъезда, нас уже поджидало вызванное мной такси. Мы устроились на заднем сиденье, машина покатила прочь из города, мимо просыпающихся серых окраин, мимо спальных кварталов, к старым загородным усадьбам, где когда-то прогуливалась знать, а теперь раскинулись тихие парки с тёмными прудами и вековыми липами.

За окном тянулось серое, зябкое утро во всей своей беспросветной хмари, низкое набрякшее небо, мокрый блестящий асфальт, голые чёрные ветки в дрожащих каплях. Олеся зябко поёжилась, и я притянул её к себе, обнял за плечи, и она с готовностью пристроила голову мне на плечо.

Машина мягко покачивалась на поворотах, за стеклом плыла серая морось, а мне было так тепло и так спокойно, как не было уже целую вечность. Рядом не было ни клиники, ни звонящего телефона, ни единой чужой беды, которую надо немедленно, любой ценой лечить. Только мы двое и пустая утренняя дорога.

Олеся под боком тихонько мурлыкала что-то себе под нос, водитель молчал. Я глядел на проплывающие мимо мокрые поля и думал, до чего же причудливо устроена жизнь.

В прошлой своей, долгой жизни я просидел над операционными столами столько лет, что и не упомню, латал чужих зверей и чужие беды, а вот так, для себя, чтобы просто везти любимую девушку навстречу сюрпризу, такого у меня, пожалуй, и не случалось ни разу. Второй заход судьба отмерила мне щедрее первого. И транжирить его по мелочам я не собирался.

Такси свернуло на узкую липовую аллею и остановилось у высоких кованых ворот посреди безлюдного парка. За воротами, в глубине, сквозь голые верхушки деревьев тускло просвечивал огромный старинный купол из стекла и чугунного литья, мутно блестевший под пасмурным небом, как перевёрнутая хрустальная чаша.

— Приехали, — я расплатился с водителем, выбрался первым и подал ей руку. — Дальше пешочком. Тут уже совсем близко.

Олеся выбралась из машины, оглядела пустой парк, наглухо запертые парадные ворота, мутный купол вдалеке и посмотрела на меня с весёлым, недоверчивым подозрением, но руки не отняла.

Я провёл её через приоткрытую калитку, по выложенной мокрым камнем дорожке между спящих клумб, к высоким стеклянным дверям под куполом. Толкнул тяжёлую створку и мы шагнули внутрь.

И серое утро осталось снаружи, за стеклом.

Внутри купола стояло лето. Густой, тёплый, влажный воздух обнял нас прямо с порога. Со всех сторон поднималась буйная, дикая зелень, широкие глянцевые листья размером с поднос, тугие плети лиан, древовидные папоротники, тянущиеся к самому стеклу. Но не зелень была здесь главным чудом.

Это была старая эфирная оранжерея, одна из тех, что строили век с лишним назад богатые чудаки, без памяти влюблённые в живой эфир. И она была жива до сих пор. По стеблям лиан, прямо под полупрозрачной кожицей, текли вверх крошечные золотистые искры, будто светящийся изнутри сок.

Огромные раструбы цветов горели ровным мягким неоновым светом и свет этот мерно, неторопливо пульсировал, словно цветы медленно дышали во сне. А в тёплом густом воздухе под куполом неспешно порхали крупные эфирные бабочки размером с ладонь, и каждая тянула за собой тающий шлейф мерцающей пыльцы, что золотой моросью оседала на листья.

Фамтех во мне по въевшейся привычке тут же дёрнулся определить вид этих бабочек, прикинуть на глаз уровень их Ядра, оценить здоровье эфирных каналов в светящихся стеблях. Я придержал его за шиворот.

Не сегодня. Сегодня я не врач. Сегодня я просто смотрел, как же это красиво, и впервые за очень, очень долгое время не выискивал в красоте скрытую патологию.

«…тепло… сладко… чужие пришли… добрые… летим дальше…»

Одна из бабочек качнулась прямо над нами, обдала меня лёгкой тёплой волной любопытства без единой капли страха и неспешно уплыла к светящимся цветам, по своим важным бабочкиным делам.

А посреди всего этого тихого великолепия, у маленького водопада, журчавшего по замшелым тёмным камням, был накрыт плетёный столик на двоих. Термос с горячим кофе, корзинка свежих круассанов, ещё хранивших тепло пекарни, мягкий клетчатый плед, заботливо переброшенный через спинки плетёных стульев. И ни единой живой души вокруг, кроме нас двоих и бабочек. Я снял эту оранжерею на всё утро.

Целиком. Только для нас.

Олеся остановилась как вкопанная. Она стояла, приоткрыв рот, и широко раскрытыми, заблестевшими глазами смотрела то на светящиеся изнутри цветы, то на бабочек, чертивших в тёплом воздухе золотые петли, то на накрытый у водопада столик. Потом медленно, словно боясь спугнуть, повернулась ко мне.

— Вау… — выдохнула она едва слышно. — Покровский… Да это просто чудо какое-то. Это правда всё ты? Сам придумал, сам устроил?

— Бывают у меня иногда просветления, — я улыбнулся, изо всех сил стараясь не слишком уж явно гордиться собой, и подвёл её к столику. — Проходи, садись. Кофе стынет, а я тебе обещал, что будет горячий.

Она опустилась на плетёный стул, я набросил ей на плечи плед, разлил из термоса кофе, душистый пар поднялся над кружками, смешиваясь в воздухе с золотой пыльцой. Олеся обхватила горячую кружку обеими ладонями, отпила, зажмурилась от удовольствия и подняла на меня глаза, в которых плясали разноцветные отсветы светящихся цветов.

— Знаешь, — сказала она негромко, грея пальцы о кружку, — а ведь ты совсем не такой сухарь, каким прикидываешься у себя в клинике. Там ты вон какой суровый, а тут вон чего устроил.

— Тсс, — я сел напротив и накрыл её свободную руку своей. — Это страшная врачебная тайна. Не выдавай меня персоналу, подорвёшь авторитет.

Олеся прыснула в кружку, и одна из эфирных бабочек, привлечённая то ли паром, то ли её смехом, спланировала вниз и устроилась прямо на её распущенных волосах, мерцая золотой пыльцой, как живая брошь. Олеся замерла, боясь спугнуть, и посмотрела на меня такими счастливыми глазами, что у меня сжалось в груди.