— Михаил Алексеевич, а пойдемте еще посмотрим, — попросила Ксюша.

— Так мы ж уже смотрели, — усмехнулся я.

— Ну хотя бы одним глазком, — взмолилась Ксюша. — Хочу примерно представить как хранение организовать…

— Да, Мих, мечтать ж не вредно! — поддержал ее Саня. Кто бы сомневался.

— Ну пойдем, раз хотите, — пожале плечами я.

Долго сдерживаться никто из нас не смог, никто и не пытался. Я снял с гвоздика ключ от смежной двери, провернул тугой замок и толкнул створку.

За дверью открылся зал. Пустой, заброшенный. Для чужого равнодушного глаза тут была унылая разруха под снос. Я же видел чистый лист, на котором уже рисовалось будущее во всех подробностях.

Саня вошёл первым, раскинул руки и медленно закружился на месте, запрокинув голову к потолку.

— Простор-то какой, а! — выдохнул он с восторгом. — Мих, ты глянь, глянь! Вот сюда, к окошку, поставим диван. Большой угловой диван, обязательно кожаный, чтоб мягкий. А напротив, вот на эту стенку, повесим телик, дюймов на полста, не меньше. Кофемашину сюда, в уголок, чтоб не бегать. Это будет не клиника, Мих, это будет ординаторская мечты! Будем после смены сидеть как белые люди, кофеёк попивать, а не ютиться на табуретках в приёмной на стульях.

— А вот здесь, — Ксюша прошлась вдоль дальней стены, прикидывая что-то руками в воздухе, — можно отдельный кабинет под процедуры огородить. Чтобы капельницы и уколы ставить отдельно, спокойно, а не на проходе, где все толкутся. И шкаф, большой такой для карточек и бланков, обязательно со стеклянными дверцами. Я бы всё там разложила по алфавиту, по цветам папочек. Загляденье бы вышло, а не картотека.

Они мечтали, перебивая друг друга, и я слушал, не вмешиваясь, пока им хватало запала. Глядя на них, я и сам размечтался: вот сюда просится стойка ресепшена поприличнее, а сюда, мягкий уголок для ожидающих хозяев, чтобы не толпились в дверях. А потом мягко вернул всех и себя в том числе, на землю.

— Диван будет, — сказал я. — И телик будет, Саня, честное слово, обещаю. Но сначала логистика, а уют уже потом. Это всё-таки не комната отдыха, это медицинский объект, и строить мы его будем по уму, а не по хотелкам. Нам нужны две смотровые, чтобы вести два потока разом и не плодить очередь на улице. Нужна глухая операционная с настоящей вытяжкой и автономной силовой линией, чтобы свет не моргал посреди операции. Нужен расширенный стационар с отдельными боксами, потому что нынешний уже трещит по швам, мангуста с леопардёнком и то впритык держим.

И нужен отдельный угол, тёплый, подальше от чужих глаз, для особых постояльцев, о которых мы не говорим даже между собой. Про этот угол я ребятам ничего не сказал, только отметил его для себя. Купол с Вэллором переедет в новый стационар последним.

— Эх, — притворно горестно вздохнул Саня. — Сразу видать начальника. Помечтать не дал, на самом интересном месте.

— Помечтать я тебе ещё дам, не переживай, — усмехнулся я и прошёлся по залу, мысленно расставляя несуществующие пока стены. — Я сам начерчу план-схему. По всем медицинским стандартам, с зонами чистоты, с разведением потоков, чтобы заразного и здорового в одном коридоре не сводить. Как нарисую, соберу вас всех и презентую. Обсудим, поправим, что не так. И вот тогда уже вызовем Алишера со всей его бригадой.

Ребята переглянулись и согласно закивали. Мы стояли посреди собственного, кровно заработанного будущего, и оставалось самое приятное, его построить.

Вернувшись домой, я застал на кухне Олесю. Она колдовала над двумя кружками, и по тесной кухоньке плыл душистый запах чабреца с мятой. Я привалился плечом к косяку и с порога ею полюбовался, не торопясь обнаруживать своё присутствие.

— Напоминаю, — сказал я наконец. — Скоро суббота. Наш с тобой день. Я, между прочим, всё спланировал.

— Суббота? — Олеся обернулась, повела бровью и принялась с преувеличенным усердием помешивать ложечкой чай. — Какая ещё суббота? Не припомню за собой никакой субботы, — уголки губ у неё дрогнули. — А, ну да, точно. Тогда придётся отпрашиваться у Марины, а она меня живьём съест и косточки потом не выплюнет. У нас на выходных вечно запара, сам знаешь.

— Скажи Марине, что это вопрос жизни и смерти главного врача, — посоветовал я. — Дело государственной важности. Под мою личную ответственность.

— Ишь, государственной важности, — фыркнула она, но глаза смеялись, и по этим глазам ясно читалось, что у Марины она уже отпросилась, ещё днём, и давно ждёт, когда я созрею напомнить про субботу.

Договорить нам, как водится в этом доме, не дали. На кухню вырулил Кирилл, в растянутой майке, взъерошенный со сна, с гигантским бутербродом в руке, от которого уже успел откусить добрую половину.

— О, — он притормозил на пороге, переводя сонный взгляд с сестры на меня и обратно, и неторопливо прожевал. — А куда это мы такие загадочные собрались? Завтра вроде у всех выходной, никуда бежать не надо.

Как же ты вовремя, братишка. Всегда, каждый раз, с точностью хорошего хронометра. Стоит нам с твоей сестрой остаться вдвоём, и вот он ты. Я мысленно досчитал до трёх и придержал язык за зубами.

Олеся справилась сама, без моей дипломатии, и справилась куда жёстче, чем справился бы я.

— Не твоё дело, Кирюша, — отрезала она, но так, что бутерброд у брата на полпути ко рту растерянно притормозил. — Жуй свою колбасу и не подслушивай. Иди в комнату, тебя там телевизор заждался, без тебя скучает.

Кирилл хмыкнул, поднял свободную руку в знак полной и безоговорочной капитуляции и убрался, бормоча себе под нос что-то жалостливое про неблагодарную родню, которая родного брата гонит от семейного очага. Олеся повернулась ко мне, выразительно закатила глаза, и мы оба тихо рассмеялись.

* * *

Пятница выдалась плотной. Денисов с самого утра был на посту, переодетый, бодрый, разложивший инструмент с той педантичной дотошностью, какую я в нём всегда ценил.

— Так, Кирилл, — обратился я к Денисову по имени, и тут же отметил, что в моей жизни на одно это имя теперь приходится сразу двое. — Слушай вводную. Свой выходной ты честно отгулял. Завтра, стало быть, отдыхаю я. Весь день, с утра до глубокой ночи. У меня личные дела, и обсуждению они не подлежат. Клиника остаётся целиком на тебе.

— Без проблем, Михаил Алексеевич, — Денисов кивнул спокойно, без тени сомнения. — Справлюсь, не маленький. Поток я уже чувствую неплохо, тяжёлых и спорных отложу до вас, а текучку разгребу сам в лучшем виде. Отдыхайте с чистой совестью.

— Эй! — немедленно вскинулся от стойки Саня, едва не выронив лоток. — А я-то как же⁈ А мне-то когда выходной обломится⁈ Я тут, между прочим, тоже не из железа кован и не двужильный! Денисов вон гуляет, ты завтра гуляешь, а Шестаков, значит, опять крайний и опять на хозяйстве?

— Твой выходной начнётся тогда, когда ты доработаешь смену до самого конца без единого косяка, а пока что за тобой числятся вчерашний разбитый кулер, позавчерашний потоп в углу и сегодняшняя гора немытых лотков. Так что работай, Шестаков, и не плачь мне тут в жилетку. Дотянем до второго администратора, будешь отдыхать.

Саня обречённо махнул рукой и поплёлся к лоткам, бурча под нос что-то горькое про бесчеловечную эксплуатацию рабочего класса и про то, что профсоюза на меня нет. С верхней жёрдочки ему сочувственно и одобрительно заклекотал Феликс, признавший в Сане классово близкий элемент. Видимо, от него Саня этого и набрался.

День покатился ровно. Поток шёл плотный, но без авралов, без сорвавшихся со столов шпионов и без говорящих ящериц, обычная, спокойная работа, по которой я, как выяснилось, успел даже соскучиться за всей недавней свистопляской. Принесли таксу с прихваченной спиной, я вправил ей позвонок, и собака впервые за неделю ровно встала на лапы.

«…не тянет больше… спина лёгкая… бегать хочу…»

Был кролик с отросшими зубами, старый кот на плановый укол, морская свинка, которую перекормила до состояния кирпича сердобольная бабушка. Звали свинку, к слову, Понедельник. Я прочёл бабушке короткую лекцию о вреде печенья для мелких грызунов, бабушка истово покивала, пообещала немедленно исправиться и, уже в дверях, украдкой сунула своей свинке кусок вафли. Спорить с такой любовью я не стал, себе дороже. К вечеру Ксюша подбила кассу, и глаза у неё снова азартно заблестели.