— Коллеги, давайте без паники, — Кобрук потёрла виски. — Не хватало ещё…

— Додумаешь мысль, придёшь, — сказал Шаповалов. Он один за весь разговор не повысил голоса и смотрел долго на Грача из-под тяжелых век.

Грач кивнул. Молча подошёл к столу, где лежали истории, вытянул из стопки три карты, Гусевой, Ковалёвой и Разумовской. Сложил их стопкой, подровнял и вышел.

Вечером, в коридоре у Семена зазвонил телефон, и с экрана на него смотрел абонент, к звонку которого он был не готов.

«Командир».

Семён посмотрел на вибрирующую трубку, сделал два глубоких вдоха и ответил.

— Да, Илья.

— Сём, привет, — голос шёл издалека, с задержкой, сквозь шорох плохой связи, у Семёна что-то отпустило в груди и тут же сжалось заново. — Не могу до Ники дозвониться второй день. Телефон вне зоны. Что у вас там, как она?

Семён закрыл глаза. Телефон под подушкой, экраном вниз, в палате за красной линией, вне зоны, потому что в карантинном крыле глушили связь, и всё это надо было сейчас перекрыть одной спокойной фразой.

— Всё нормально, командир, — сказал он, годы у постели безнадёжных даром не проходят. — У неё со связью беда. Сама в порядке, я её сегодня видел. Отъелась, компот хвалит, скучает. Позвонит, как выберется к окну, там ловит. Передам, что ты искал.

— Понял, — сказал Илья. — Передай. У меня тоже всё по плану. Готовимся. Обычные технические сложности, сам понимаешь. Скоро главный этап.

— Справитесь, Илья?

— Справимся, — сказал далёкий голос. — Куда мы денемся. Береги там всех, Сём.

Связь оборвалась, Семён остался стоять в коридоре с трубкой в руке.

Он стоял и понимал две вещи, обе были поганые. Первая, он только что соврал командиру. Вторая, командир соврал ему точно так же. «Всё по плану, обычные сложности», Семён знал этот тон, слышал его перед самыми страшными операциями, и означал он всегда одно, там, на другом конце, дела идут так, что о них нельзя говорить вслух.

Два лекаря врали друг другу через полмира, оба из любви, и оба друг друга слышали насквозь.

Семён сунул телефон в карман и посмотрел в конец коридора, туда, где за стеклом шлюза горел синеватый дежурный свет карантинного крыла, который не гас теперь никогда.

Обвал случился в четвёртом часу ночи.

Монитор в реанимационном боксе заорал так, что дежурная сестра уронила журнал. Давление у Марины Гусевой рушилось, столбик систолического падал на глазах, семьдесят, шестьдесят пять, шестьдесят, и поверх этого падения по тревоге уже бежал поднятый из дежурки Тарасов.

В боксе его встретила картина, от которой у него, отстоявшего у самых страшных столов, свело челюсть. Тёмные поля на ногах пациентки ползли вверх захватывая живот.

Из мест инъекций, из-под катетеров, из каждого прокола, оставленного за трое суток лечения, сочилась тонкими струйками кровь, не желающими останавливаться, повязки набухали одна за другой.

Свёртывание рухнуло. ДВС-синдром, о котором Шаповалов говорил на первом консилиуме, развернулся во всю свою страшную ширину и теперь расходовал последнее, что оставалось в этой крови.

— Плазму! — рявкнул Тарасов сквозь респиратор. — Две дозы струйно, следом криопреципитат! Прессоры на максимум! Кальций! Шевелимся, девочки, шевелимся!

Следующие сорок минут в боксе шла война, на одном опыте и злости, Тарасов вёл её так, как умел только он, ругаясь сквозь зубы. К пятому часу утра давление зацепилось за восемьдесят и удержалось.

Кровотечения из проколов стихли под давящими повязками. Пациентка осталась на этом свете, на самом его краю, вцепившись в жизнь дозами, которые уже нельзя было увеличивать.

Тарасов стоял над ней, опустив руки в промокших перчатках, и в его гудящей после боя голове ворочался вопрос, который он не произнёс бы вслух.

Трое суток самая страшная инфекция получает самое верное лечение в максимальных дозах, и больной с каждыми сутками хуже. Если это менингококк и лечение верное, почему она умирает? А если это никакой не менингококк, тогда что мы лечим третьи сутки и что на самом деле убивает эту женщину?

В ординаторской в этот час было пусто.

Горела одна настольная лампа, и в круге её света сидел Денис Грач. Домой он так и не ушёл. Перед ним, разложенные веером, лежали три медицинские карты, он придвинул к себе первую, открыл лист назначений на самой первой странице и начал читать, строчку за строчкой, сверяя три истории между собой и ища ту единственную деталь, которая убивала двоих и не трогала третью.

Первым в пультовой заговорил Чен, и сказал он ровно то, что я не успел додумать.

— Вы всё видели сами, лекарь, — он не отводил глаз от монитора, где в тусклых полях доживала своё общая печень. — Свежие данные получены в полном объеме по вашему требованию. Они в протоколе. Динамика процесса исключает дальнейшее ожидание. Операция завтра.

Переводчик договорил.

Ход был красив, я оценил его. Плёнку, которой я добивался как оружия против него, Чен одним предложением развернул на сто восемьдесят градусов.

Свежая картина доказывала уже не заговор. Она доказывала цейтнот. Его спешка, закрытые архивы, его продавленное вето, всё это обретало объяснение, времени нет, и оно действительно кончалось.

Откажись я теперь от стола, и отказ ляжет в стенограмму трусостью заезжего хирурга, увидевшего настоящую тяжесть случая. Или саботажем.

Он ждал от меня спора. Я видел это по развороту его плеч, по тому, как подобрались ассистенты за его спиной, сейчас северянин вскинется, начнёт торговаться о сроках, и его возражения аккуратно утопят. У них все было готово к спору.

Спорить я не стал.

Где-то во мне, в том месте, где положено вспыхнуть ярости, повернулся знакомый холодный переключатель. Так уже бывало, над Ксенией с её каменным животом, над Кромвелем, в ночи, когда счёт шёл на часы и на эмоции не оставалось бюджета. Добродушный русский лекарь, который учил тоны, хвалил чай и благодарил всех лошадью, кончился.

Остались задача, срок и я.

— Завтра. Хорошо.

Я сказал это мёртвым голосом, глядя сквозь Чена, на монитор за его плечом, вышло это у меня само, без игры.

Переводчик перевёл и растерянно замолчал, будто ждал продолжения, но его не было. Чен медленно повернул голову ко мне, и я увидел, как у него немеет лицо. Он готовился к противнику, который кричит, такой понятен и управляем.

Вместо этого перед ним стояло что-то другое, согласившееся слишком спокойно, и по его глазам я прочитал, что он меня не понимает, и это непонимание страшнее любого крика.

Температура в пультовой упала градусов на двадцать.

— Совместный разбор ангиографии в шесть, — сказал я. — Полный пакет изображений мне в покои в течение часа. Филипп Самуилович, идёмте. По дороге запишете, мне нужны данные по группам крови, запасам и протоколы анестезии. Сегодня.

Из пультовой я вышел первым, и Филипп догнал меня уже в коридоре. Шёл я быстро, и он приноравливался к моему шагу, косясь на меня.

Внутри у меня громко стучал таймер. До того момента, когда над спящими девочками занесут чужой нож по смертной разметке, оставались ночь и день.

До покоев мы не дошли.

На развилке коридоров, там, где гостевое крыло расходилось с парадным, я свернул не туда, куда полагалось, Филипп понял это немного позже, чем следовало.

— Илья Григорьевич. Илья Григорьевич, куда вы…

Я шёл к покоям Императора. Напрямик, по осевой галерее, мимо застывших у колонн гвардейцев, холодная ярость меня несла очень быстро. Где-то на задворках рассудка сидел трезвый наблюдатель и отмечал, что так нельзя, что это безумие, но руки у наблюдателя были связаны.

Меня хватило на два поста.

Третий стоял поперёк галереи, у высоких лаковых дверей, и был он уже не парадным. Четверо, разом, без окриков и без рук, просто сомкнулись передо мной стеной, и старший, глядя мне в переносицу, произнёс длинную вежливую фразу, в которой я без всякого перевода расслышал каменное «нет». За их спинами, в глубине, стояли ещё, по ним было ясно, что эту стену я никак не пройду.