— Прошу простить моего спутника, господа, он ошибся галереей, — Филипп возник рядом, уже кланяясь, его рука легла мне на локоть с силой, которой я от старика не ждал. — Идёмте. Идёмте, голубчик, немедленно, пока это ещё можно назвать ошибкой.

Он развернул меня почти силой и вёл до самых покоев, не отпуская локтя, и только за закрытой дверью, бледный от бешенства, он выпустил меня и встал напротив.

— Вы понимаете, что это было? — начал он тихо. — Ещё десять шагов, и это называлось бы «попытка иностранца прорваться к императору». Из таких формулировок не выбираются даже дипломаты моего калибра!

Мы сели за рабочий стол.

— Времени нет, Филипп Самуилович.

— Тем более нельзя тратить его на самоубийство! — он прошёлся по комнате, беря себя в руки. — Так. Стоп. Думаем. Есть ход, который мы с вами не разобрали, и он лежит на поверхности. Чен. Он лекарь, Илья Григорьевич, что бы за ним ни стояло. Вы придумали операцию, которая спасает обеих. Предложите её ему. Напрямую. Хирург вашего класса сумеет показать коллеге план так, что тот увидит. Он много лет живёт с этим приговором, дайте ему выход, и, возможно…

— Нет.

— Почему? Объясните мне, почему вы отбрасываете самый короткий путь!

— Потому что я его не отбрасываю. Я его ранжирую, — я подошёл к столу, где лежал блокнот с планом. — Смотрите. Первое. Чен на цепи. Вы помните доклад моего источника, телефон из сейфа, разговор, после которого национальная легенда стоит, как нашкодивший ординатор. Ему не принадлежит его собственный голос. Всё, что я скажу Чену, уйдёт хозяину цепи раньше, чем Чен дослушает до конца, и мы потеряем единственное наше преимущество, это внезапность. Второе. Даже если он загорится моим планом, он не властен его принять. План операции утверждён двором, вы сами слышали, на высшем уровне. Чен не может ничего в нем изменить. Третье. Дойти с этим наверх он тоже не может, иначе дошёл бы, а он вместо этого кладёт фотографию лицом вниз. И четвертое, главное, — я посмотрел на Филиппа. — Правда должна лечь перед Императором первой. Из моих рук. Если она дойдёт до него после того, как два хирурга шептались по углам, меняя утверждённый план на неслыханный эксперимент, это будет выглядеть вторым заговором поверх первого. И тогда нам никогда уже не поверят. И… — я не договорил.

— Возможно, казнят, — договорил за меня Филипп.

Он слушал, и с каждым пунктом плечи его опускались, потому что возразить было нечего.

— А Чен… — я закрыл блокнот. — Чен остается крайним случаем. Если всё рухнет, если к трону я не пробьюсь, я скажу ему, что делать, уже у стола. Над раскрытым животом со мной ещё никто не спорил.

— Хорошо.— сказал Филипп. — Тогда вернёмся к стене. К Императору можно попасть только сквозь неё, вы сами сегодня проверили. Аудиенции нет и не будет, все мои каналы это подтверждают, после вашего ультиматума нас мягко изолируют. Сквозь стены, голубчик, у нас ходит только один член делегации.

Мы одновременно посмотрели на Фырка.

Бурундук, дремавший на спинке кресла, открыл один глаз, обнаружил два устремлённых на него взгляда и сел столбиком.

— Так, — сказал он с подозрением. — Мне не нравится, как вы смотрите. Что придумали?

— Фырк, — начал я, — ты можешь пройти к Императору…

— И что дальше⁈ — он взвился, не дослушав. — Что, двуногий⁈ Я вам кто, полиглот⁈ Я дух, у меня два языка — русский и матерный! А у них тут, я послушал, одно «ма» четырёх сортов! Ты сам вчера всех мам Китая лошадьми обозвал, со словарём и учителем! А мне прикажешь государю ихнему пропищать про печень, про воротную вену и про то, что его девчонки помирают? На каком, спрашивается⁈

— Он прав, — Филипп потёр лоб и сам похоронил собственную идею. — За ночь язык не выучит и гений. А пантомима в исполнении духа перед Императором… нет. Нет.

В комнате повисла тишина.

Сквозь стены проходит дух. Говорить с Императором должен тот, кто знает его язык, его страну и его самого.

— Нам нужен местный, — сказал я. — Хранитель этого города. И найти его надо до рассвета. Вполне, возможно, он обитает в этом дворце.

Фырк сразу упёрся.

— Бред, двуногий, — заявил он, бегая по столу. — Хранитель, во дворце! Мы, духи, народ больничный, при страждущих живём, при живой работе. А тут что? Лак, шёлк и чиновники. Я весь этот муравейник дважды обнюхал, от подвалов до чердаков, говорил уже, мелочь кухонная по щелям, и всё. Нет тут никого. Был бы, я бы почуял.

— Именно, — сказал я. — Больничный народ. Вспомни, где живут те, кого мы знаем. Ррык, Хранитель Москвы, а сидит при Центральной Клинике. Шипа, при Владимирской больнице. Сэр Бартоломью девять веков просидел при лондонском госпитале, при главном госпитале своей земли, заметь. Хранители держатся там, где через них текут людские жизни. В дворцовом медблоке ему делать нечего, там три пациентки на весь корпус. Значит, искать его надо в главной больнице этого города.

Фырк остановился и прикидывая пошевелил усами.

— Складно, — нехотя признал он. — По-нашему складно, да. Ладно, я дворец ещё раз пройду, по-честному, теперь буду не еду нюхать, а след. Вдруг проглядел.

— Иди. Филипп Самуилович, — я повернулся к старику, не дожидаясь, пока Фырк договорит, — параллельно готовьте транспорт. Если все-таки во дворце пусто, едем в главный медицинский центр Пекина. Сегодня ночью. Придумайте нам предлог, машину и маршрут.

Фырк, уже наполовину ушедший в стену, обернулся.

— Вот в таком твоём состоянии с тобой лучше не спорить, двуногий, — сообщил он. — О тебя сейчас порезаться можно. Пошёл я.

Мы с Филиппом остались вдвоём, который уже звонил кому-то из посольства. После этого звонка, старик смотрел на меня долгим взглядом, и во взгляде читался вопрос, который он наконец задал.

— Илья Григорьевич, проясните мне одно. Допустим, всё получится. Дух найдётся, к Императору вы попадёте. Чего вы попросите? Вы понимаете, что вам, чужаку, никто не отдаст нож? План, которого не делал никто в мире, из рук иностранца, над дочерьми престола, это не обсуждается даже в сказках.

— Понимаю, — сказал я. — И не рассчитываю.

Филипп поднял брови.

— Цель не в том, чтобы нож оказался в моих руках, а в том, что император должен узнать три вещи. Что операция по плану Чена убьёт Лань. Что без операции умрут обе, и счёт идет не на недели, а на дни. И что решение существует, одно, вот это, — я положил ладонь на блокнот. — А дальше пусть решает он. Пусть режет Чен, пусть режет кто угодно, кого они сочтут достойным. Но по-моему. Руки в этой истории, вопрос десятый, Филипп Самуилович. Я готов простоять всю операцию за спинами, если по столу пойдёт мой план.

Филипп молчал. Потом медленно, очень аккуратно поставил чашку, которую держал всё это время.

— Знаете, голубчик, — сказал он, — я ведь вёз из Москвы талантливого хирурга с тяжёлым характером. Так мне вас описали, и первые дни вы описанию соответствовали, — он посмотрел на меня. — А сейчас я сижу и понимаю, что рядом с добрым лекарем, всё это время жил вот этот. Тот которого я помнил.

Ответить я не успел, из стены вылетел Фырк.

— Пусто, — доложил он с порога. — Прошёл всё, вплоть до тронного зала. Старым духом тут вовсе не пахнет, только моей вчерашней беготнёй. Нет во дворце Хранителя, двуногий. И никогда не было.

Я поднялся и взял пиджак.

— Едем. В Главный медицинский центр Пекина.

Филипп добыл нам машину и предлог, сделал это со скоростью, от которой я в очередной раз зауважал его ремесло. Один звонок атташе по науке. Второй дежурному администратору центра. Три фразы о том, что русский профессор перед завтрашней операцией желает лично взглянуть на резервную службу крови, ибо таков его обычай. И ворота открылись.

А у входа нас встретил сонный представитель с бейджем и повёл показывать холодильники. Обычай пришлось отыгрывать, я честно осмотрел службу крови, задал десяток вопросов, покивал, а потом попросил разрешения пройтись по старым корпусам, «почувствовать клинику», и представитель, поняв, что чудачества русских безобидны, отпустил нас гулять в сопровождении одного охранника, которого Филипп немедленно взял в оборот разговорами.