И все же надо быть начеку. Вглядываюсь во тьму в надежде увидеть хоть что-то знакомое. Местности я не знаю, лишь смутно помню, что мы проезжали мимо старого, брошенного на обочине трактора, занесенного снегом. А еще был огромный белый крест с надписью «Иисус любит тебя, и я тоже». За пеленой снега ничего не видно. Вполне возможно, что мы едем вообще не туда. Уныло вглядываюсь в заснеженную темноту, слушая, как Стив Миллер призывает нас хватать деньги и валить[293]. Мимо проплывает старый облезлый щит с рекламой водки, и я выпрямляюсь на сиденье – его мы точно проезжали. Значит, до охотничьего домика осталось совсем немного, скоро будет поворот. Впервые с того момента, как села в машину, я позволяю себе немного расслабиться.

Только вот мы все едем дальше, и поворот остается позади.

– Ммм… По-моему, мы пропустили съезд к дому, – осторожно замечаю я, стараясь, чтобы в голосе не было паники.

Стив бросает взгляд в зеркало заднего вида.

– Ага, надо сперва еще кое-куда заехать.

Сердце пускается вскачь.

– Знаете, я, пожалуй, как-нибудь сама справлюсь, без телефона. Езжайте по своим делам, а я доберусь – отсюда мне дорога известна.

Он не сбавляет скорость.

– Мы быстро. У меня тут друзья неподалеку. Давай сначала к ним заедем.

Его слова однозначно не сулят ничего хорошего.

– Мне надо как можно быстрее найти своих подруг, – настаиваю я.

– Найдем, чуть позже, – Стив лавирует по дороге в поисках менее заснеженных участков. – Вы напились, от тебя несет травкой… Ты, похоже, любишь повеселиться. Мои друзья тоже не прочь хорошо провести время. Думаю, вы быстро найдете общий язык.

Внутри все сжимается.

Стив треплет меня по щеке.

– Расслабься, будет весело.

Машину резко заносит на обледенелом участке, и Стив, схватившись за руль, бьет по тормозам. Несколько секунд мы по инерции скользим вперед, а потом останавливаемся, застряв колесами в сугробе.

– Вот черт!

Ни секунды не раздумывая, я открываю дверь, и в кабину врывается ледяной ветер.

– Эй! – кричит Стив. – Куда собралась!

Он бросается на меня, и я, отбиваясь изо всех сил, пинаю его ногой в пах. Стив, словно раненый зверь, издает страшный вопль, корчась от боли.

– Спасибо, что подбросил, – ору я и, пользуясь тем, что ему не до меня, хватаю варежки и вываливаюсь на улицу. Поскользнувшись на подножке, я падаю, сильно ударившись копчиком об асфальт, однако времени нет, надо подниматься.

– Ах ты тварь! – рычит Стив, выбираясь из машины. – А ну, иди сюда!

Я бросаюсь бежать.

– Вернись! – доносится мне вслед.

Слова эхом разлетаются в темноте ночи.

– О, она была для меня отрадой, – с горькой улыбкой произносит Донна Уайт. – С самого момента, как появилась на свет.

Записывать нет смысла – эта фраза звучит в каждом подобном интервью и уже превратилась в клише. О погибшем ребенке всегда говорят, что он был «отрадой с момента появления на свет». Ладно, может, я просто немного устала.

– Ее любили сверстники? – противным скрипучим голосом спрашивает Флетчер Фокс.

– Да, очень любили. В нашей семье она была самой общительной, люди к ней тянулись.

Флетчер Фокс кивает, изобразив на лице сочувствие.

– Я так понимаю, училась она тоже хорошо.

– Очень, – подтверждает Донна Уайт.

– Она была невероятно умная, – вставляет сестра Николь, Келси Уайт.

Она сидит рядом с матерью и кивает практически на каждое ее слово. Они с Николь похожи, только Келси, как это часто бывает, менее привлекательна.

– Она занималась с другими ребятами из школы, давала уроки… Бесплатно.

– Да, действительно, – вторит ей мать, мечтательно улыбаясь. – В этом вся Николь. Всегда старалась помочь другим. Такая вот у нее была… натура.

Возникает ощущение, что все «интервью с матерью» написаны под копирку. Гибель ребенка разбивает семьи. Жертву причисляют к лику святых, а всем остальным уже никогда не достичь ее уровня. Келси теперь всегда на вторых ролях: во время интервью, дома, везде – всю оставшуюся жизнь. Ей не посчастливилось остаться жить в мире, в котором больше нет Николь.

Все это мне прекрасно известно, потому что именно так вышло с моей мамой. Для ее сестры воздвигли алтарь на каминной полке, и у мамы не было никаких шансов побороться за бабушкину любовь. Дедушка, в конце концов, сдался, ушел из семьи и переехал на другой конец страны. А мама вышла замуж за человека, который в итоге поступил с ней точно так же.

Убивая молодых девушек, маньяк убивает целые семьи. Кровавые отпечатки остаются не только на орудии убийства – они отчетливо видны еще на нескольких поколениях родных жертвы.

– Какие у нее были увлечения? – спрашивает Флетчер Фокс, теребя седеющую козлиную бородку.

Миссис Уайт улыбается, услышав вопрос.

– О, проще назвать, каких не было! Она играла в волейбол и теннис, любила читать. Ей все легко давалось, – на секунду она погружается в воспоминания и потом со смехом добавляет: – Ей нравились видеоигры.

– Серьезно? – Фокс удивленно улыбается.

Донна Уайт задумчиво кивает.

– Да. Знаю, такого не ожидаешь услышать, но она и правда увлекалась ими. Ей нравились даже, как бы сказать… жестокие игры.

Понимаю, почему при монтаже этот кусок вырезали: он совершенно не соответствует типичному слащавому тону подобных бесед.

– Ей приходилось довольно непросто… Другие игроки не скрывали своего презрения из-за того, что она девушка.

Донна недовольно хмурится, а я вспоминаю комментаторов из «Твиттера» и думаю, что за десять лет, как это ни прискорбно, мало что изменилось. Впрочем, убивать ее, конечно, никто не стал бы.

– А еще бабочки, – подпрыгивая на кресле, вставляет Келси.

Вот это в передаче как раз было. Выпуск заканчивался историей про бабочек.

– Господи, бабочки, – со смехом произносит Донна Уайт, утирая слезы. – Да, Николь обожала бабочек. Знала названия всех видов. Она была чуть ли не…

– Помешана, – смеясь, заканчивает за нее Келси.

Донна тоже смеется, вновь вытирая слезы.

– Да, все равно что помешана. У нее все было в бабочках: украшения в виде бабочек, дневники с бабочками, в комнате везде бабочки.

Следует вставка, демонстрирующая комнату с лиловыми обоями. На полу ковер с огромной лиловой бабочкой. К потолку подвешены украшения в виде бабочек, которые порхают из стороны в сторону, стоит открыть дверь или окно. Подушки и одеяло с бабочками. Интересно, они сохранили ее комнату в неизменном виде? Некоторые семьи так делают – получается своего рода музей. Или машина времени. Игрушечные бабочки так и порхают по комнате, хотя ее хозяйка никогда не вернется.

– У нее же еще кое-что было в виде бабочки? – слегка поморщившись, спрашивает Флетчер Фокс.

– Да, – повисает неловкая пауза. – У нее была татуировка в виде бабочки… на запястье.

Удивительно, что этот фрагмент не вырезали. Видимо, решили добавить перчинки.

– Ох, мам, как ты тогда разозлилась…

Своим замечанием Келси несколько разряжает обстановку. Все оборачивается в шутку, и память Николь остается незапятнанной.

– Да, я была вне себя, – робко улыбаясь, признает Донна. – Она убежала с друзьями и сделала татуировку. Полагаю, в попытке прощупать границы дозволенного.

Я внимательно вслушиваюсь. Да уж, прощупать границы… Иначе говоря, реальная Николь не соответствовала нарисованному здесь образу пай-девочки, спортсменки и любительницы бабочек, единственным прегрешением которой было пристрастие к жестоким видеоиграм. В ее крови нашли следы марихуаны, она напивалась с приятелями, тайком набила татуировку. И все же это не значит, что она заслуживала смерти.

На экране появляется фотография татуировки, изрезанной ножом. Похоже, Эрику Майерсу она не понравилась.