– Если хочешь, можем усыновить. – с серьёзным лицом, но смеющимися глазами вдруг сказал Виктор.

– Это предложение, Глебов?

– Ну, люди мы взрослые…

В груди у женщины внезапно потеплело. Захлестнули чувства, которые, казалось, давно и окончательно умерли. Чтобы хоть как-то справится с ними, она ответила, пряча их под привычным сарказмом.

– Все, Казанова! Свисти уже своим деткам спускаться с горки. Домой поедем.

А советская наука, смотрю, все эти месяцы на месте не стояла. Нет, в целом вид приборов для меня так и оставался понятным лишь на уровне «ящики с лампочками». Но среди всей этой машинерии новшества сами собой бросались в глаза. Например, платформу для трёхмерного сканирования «украсили» пентаграммой – и над головой сверху ещё одной. То там, то тут сверкали нити застывшей крови демонов, используемые в качестве проводников… чего-то. Но не электричества – точно. Возможности моего телекинеза замеряли, поместив мой кулак внутрь шара, сплетённого из этой «золотой» проволоки.

Сами научники выглядели замотанными, на показания приборов относительно меня реагировали так, словно сверхов третьего пробуждения у них очередь стоит за дверьми. Хотя, если вспомнить, что в соседних кабинетах-боксах точно такие же процедуры проводили с моими американскими детишками, то приходилось признать, что не так уж я и не прав.

Команды давали вроде «наступи сюда и выпрямись» или «упрись в этот брусок пальцами и отращивай когти, пока не скажу „стоп“». Один в один армейская медкомиссия. Разве что не самому приходилось по кабинетам топать, а разные спецы сами ко мне в свою очередь подходили. Что ж, оставалось только привычно отдаться процессу…

– Товарищ Глебов, вы мешаете исследовательскому процессу! А должны сотрудничать! – возмущённый голос выбил меня из своеобразной медитации.

Пришлось оторваться от бинокуляра, с помощью которого учёные определяли ширину спектра моего зрения с учётом возможности перестроения глаз.

– А? – левую руку я по требованию разместил на небольшом подкатном столике минут десять назад. И все эти десять минут лаборант, оказывается, пытался взять у меня кровь. Я даже уколов иглами почти не чувствовал, признаюсь. Одна, самая большая, сейчас торчала из моей вены, а россыпь поменьше валялась на столике. И ни капли красной жидкости. Что ж, логичная способность для метаморфа – не просто быстро регенерировать, но делать это «умно». Заранее минимизировать возможные кровопотери, например – просто не давая содержимому покинуть сосуды… – Простите, рефлекс.

– Рефлекс у него… – почти беззвучно передразнил медик, но я услышал.

– Честно, я сам про него не знал, – сам не очень понимая, зачем, решил оправдаться перед лаборантом. Одновременно буквально заставляя кровь покинуть свой организм по полой игле. – Третье пробуждение прошло в полевых условиях: ни времени, ни возможности разбираться в себе.

– Прошу прощения, Виктор Викторович, – немного помедлив, извинился сборщик крови. – Моя вина. Многие из только что набранных сотрудников Комитета не до конца осознают важность проводимых нами мероприятий. Приходится как-то их урезонивать… Ещё раз простите.

– Все в порядке. Понимаю: служба, – я вернулся к бинокуляру.

Ещё успею поговорить. С кем-нибудь менее занятым. Например, с психиатром.

– Глебов Вэ Вэ? – хоть ему дали отдельный кабинет. И принимал он одного человека за раз. – Садитесь. Жалобы есть?

Вот те раз. Хороший вопрос.

– Жалобы, простите, на что? – осторожно переспросил я. – На эстетическое неудовлетворение формой крыльев в режиме полёта? Или что регулярно приходится откручивать бошки всяким жутким тушам из другого мира?

– Ясно, жалоб нет. Насколько хорошо контролируете кровавое безумие по шкале от единицы до пяти?

– На четыре, пожалуй, – я продолжал откровенно охреневать. Как меня в первый раз едва ли не под микроскопом всего рассмотрели. В мозги, правда, сходу влезть не смогли – но психологически обработали знатно. И тут – такое!

– Расстройство сна случается? Постоянная усталость преследует?

– Нет и нет… – я на всякий случай обернулся и посмотрел на стену у себя за спиной. Стена как стена. Сканирующее оборудование, закрытое ширмой, обнаружить не удалось. Или сидящего за тонкой перегородкой сверха, способного влезать в мозги. А я постарался: и глаза напряг, и даже телекинезом пощупал.

– Что ж, в таком случае, выписываю рекомендацию на двухнедельный отпуск – у меня указано, что вы только что явились с длительной автономной операции. Но решать увы не мне, а вашему начальству. Результаты обследования ему отосланы. Можете быть свободны.

– Но… – я запнулся.

– Герман Петрович, – представился, наконец, врач.

– Герман Петрович, а что происходит? – уточнил я. – Такое ощущение, что я попал в самый разгар призывной комиссии среди сверхов.

– Ну, где-то так и есть. По вашему личному делу, насколько оно для меня открыто, вы пропустили последние месяцы службы в Комитете, выполняя личное задание. Не знаю, как такое возможно, знать мне все равно не полагается. Скажу как есть: с саваранами у нас сейчас «тёплая» война. Они щупают нашу оборону, мощными террор-группами. Мы отбиваемся. Конкретно в СССР «мы» – это Комитет. Это раньше можно было с каждым отдельным сверхом возиться. Сейчас вы все, уж простите за прямоту, солдаты. Нет, даже не солдаты – танки. Неделимые комплексы из человека и оружия. И если новые единицы вооружения, сходящие с конвейера, ускоренно проверяются по ряду позиций, то уже воюющие лишь наскоро ремонтируются в полевых условиях. Пока не сломаются серьезно. Только тогда его оттащат в тыл на восстановление. Все понятно?

– Точно так, – кивнул я. Помедлил, и поблагодарил. – Спасибо за прямоту.

– В вашем деле стоит пометка, что говорить надо прямо и коротко, – доктор выдал кривую усмешку.

– Тогда – спасибо за профессионализм!

Что-то у меня только прибавилось вопросов к Окелле. Но сначала пришлось побеседовать с Любой. Пока американцев еще гоняли по тестам, она перехватила меня в коридоре и потащила к себе. Так и сказала: «Ко мне, быстро!»

– Это же затем, зачем я думаю? – по дороге спросил я.

Не мог не спросить. Это юноши пылкие пусть в неизвестности томятся, а я мужчина взрослый, степенный. Нужно понимать к чему готовиться.

– Я понятия не имею, о чем ты там думаешь! – с улыбкой, по которой было предельно понятно, что все она понимает, ответила женщина.

Ох уж мне эти игры!

– Я к тому, что может быть нам лучше не спешить…

– Глебов, ты дурак? – с шуточного тона на серьезный Зима перешла мгновенно. – На комитетской базе, полной сотрудников? Где тревоги звучат раз в несколько минут, а люди спать не успевают?

Кстати, да. Я уже сам пару раз слышал вой сирены, похожую на предупреждение системы ПВО. Судя по ним, прорывы из измерения саваранов в наш мир происходили с дивной регулярностью.

– У Василия брифинг, он пока занят. Поручил мне пока провести твою подготовку. Чтобы ты быстро усвоил, что у нас творится, и какие планы командование имеет на твой счёт.

Ну да, а я-то уже губу раскатал.

– Понятно.

– Ну, не дуйся! – снова превращаясь из ледышки в кошечку шепнула Люба. – Мы обязательно найдём время.

Обещания, это, конечно, хорошо, но ими сыт не будешь. Правда, нарушить регламент всё равно не получилось бы, ведь в комнате Зимы находился ещё один человек. Мой старый знакомый – Борис Винер. Его появление придало дополнительную серьёзность ситуации, ведь учёный, построивший модель, при которой Советский Союза в этом мире просуществовал до двадцать первого века, был невероятным затворником. И должно было произойти нечто экстраординарное, чтобы он выбрался из амурской тайги куда-то ещё.

– Виктор! – протянул он руку, здороваясь и явно торопясь. – Садитесь. Многое нужно рассказать. Совещание у Василия Оларовича будет через полчаса, нужно, чтобы вы не плавали в том объеме информации, которая там будет озвучена. Всё-таки, вы столько отсутствовали.