Ален Макэни ничего не знал о причастности моих людей и, как я полагаю, его никто не извещал об исторической миссии, уготованной ему каким-то отделом алжирских спецслужб, состряпавшим этот руританский заговор с целью поставить во главе марокканского государства. Аль-Булех описывал мне своё видение: блистательный новый монарх, являющийся из пустыни во главе оснащённой алжирцами и Советами армии, чтобы объединить Магриб, включая Ливию, в одну мощную державу. Каким бы диким ни был этот план, в те времена всеобщих перемен многие поверили бы в него. Мифы о надежде были в дефиците. Это был далеко не самый причудливый план, изобретённый мировыми разведками, и не самый опасный. Действительно, оглядываясь назад, я вижу в нём даже некоторую невинность. Однако тогда, в совершенно ином политическом климате, я был настроен крайне скептически.

Макэни отвёл нас в бар с широким балконом, с которого открывался вид на зубчатые крепостные стены, пальмы и мелководный ручей. Когда я попытался заплатить за наши напитки, он рассмеялся и протянул официанту несколько цветных бусин из своего кармана.

— Это единственная валюта, которая у нас здесь разрешена.

Мальчик верил, что проходит собеседование на ответственную должность представителя одного из крупных международных банков, где его происхождение сослужит ему отличную службу в работе с арабскими клиентами.

Я расспросил его о родителях — они оба были парижанами во втором поколении. Его дед по отцу приехал из Ливана, а бабушка — с Синая. Во время войны они жили в Касабланке. Его дедушка и бабушка по материнской линии были палестинскими арабами, эмигрировавшими в Лион после 1947 года. У него были свидетельства о рождении, семейные фотографии, всевозможные документы от доброй половины французских и арабских ведомств, включая упоминания о его предках в различных исламских исторических текстах. Его дед по отцовской линии был сыном общего предка марокканских султанов. Это была выдающаяся семья исламских судей и учёных. Занявшись торговлей во Франции, они какое-то время были очень богаты. У меня не было сомнений в его родословной, как не удивляло и недавнее прошлое его семьи. Не каждый ведь жаждет быть принцем или выдающимся святым мужем.

— Мои родители — граждане Франции, — сказал он. — Мой отец был социалистом.

— А вы? — небрежно спросил я.

Он пожал плечами.

— Я дитя своего века. Мне нужна хорошо оплачиваемая работа, которая позволит наилучшим образом использовать мои таланты.

— Вы свободно говорите по-арабски? — спросил я на этом языке.

— Немного подзабыл, — ответил он мне. — Но практика это исправит. Верно, месье? — Он одарил меня чудесной улыбкой. Думаю, он прекрасно знал цену своим достоинствам.

Мы с египтянином переночевали в местном фондуке^{5}, напоминавшем те пансионы, что когда-то встречались во французской провинции, и обладавшем тем же ощущением засиженного мухами уюта. У каждого из нас было по железной кровати, а туалет восточного типа находился этажом ниже.

Аль-Булех был на седьмом небе от счастья, уверенный, что встреча прошла успешно.

— Разве он не идеален? — Он снял европейскую одежду и сидел на краю кровати в сине-белой александрийской галабее.

— Он определённо убедителен, и у него есть харизма. — Я аккуратно сложил свои вещи и положил их на плиточный пол. — Будем надеяться, что он успешно пройдёт медосмотр.

Он нахмурился, лёжа на подушках с книгой в руках.

— Врач? Зачем?

— О, это одно из наших правил, — сказал я. — Вы же знаете, что такое бюрократия. Москва потребует этого.

— Он не похож на человека, у которого может случиться сердечный приступ. — Затем он улыбнулся. — А, я понял. Вы беспокоитесь из-за СПИДа. Уверен, он абсолютно гетеросексуален.

Я ничего на это не ответил. И не стал говорить ему, как сильно мне понравился этот молодой человек и что я — вопреки своим привычкам — не желал, чтобы его погубила авантюра, которую я считал заранее обречённой на провал. Алжир вынес из нашего опыта неправильные уроки. Времена и методы стремительно менялись. На том этапе мы надеялись предотвратить то, что американцы называли «крупным конфликтом».

— К тому же он всегда может подтянуть свой арабский, — добавил аль-Булех.

На следующее утро мы вернулись в Марракеш. На обратном пути египтянин был необычайно дружелюбен и даже выключил радио по моей просьбе, после чего принялся расписывать великие выгоды от объединения Магриба.

— То, что Хасан сделал для Марокко, Хамед — это его настоящее имя — сделает для всей Северной Африки. Представьте себе! Единый социалистический арабский альянс по всему Средиземноморью от Атлантики до Красного моря. И какой пример для остальной Африки! Через пару поколений они могли бы создать блок, столь же могущественный, как Европа!

Была ли эта наивность представлением, разыгранным специально для меня?

Я ответил, что завидую его старомодному оптимизму. В моей собственной стране великий ленинский идеал уступал место не менее великому ленинскому прагматизму, и вошло в моду рассуждать о том, как Сталин сбился с пути, и что Ленин предвидел возможные ошибки и потому ввёл новую экономическую политику, которую, по сути, сейчас воспроизводили большинство устоявшихся социалистических государств. Иногда нет ничего хуже, чем когда тебя принимают за представителя идеала — или даже сексуальных предпочтений, — от которых ты сам уже давно отказался под грузом жизненного опыта.

В Марракеше, ожидая в аэропорту задерживающийся рейс, я попытался позвонить к себе на квартиру, но телефонист сказал, что не может установить соединение, хотя я настаивал, что слышал гудки. Я решил сделать последнюю попытку прийти к согласию с Надей и остро чувствовал, что она должна об этом знать.

Самолёт наконец прибыл из Агадира. Он был набит раскрасневшимися на солнце туристами в купленных на местном рынке соломенных шляпах, рубашках от Розы Саркисян, усыпанных стразами и позолоченными ковбойскими эмблемами, и в дешёвых кафтанах. Я нашёл место на курящей стороне салона. Марокканцы решили проблему мест для некурящих, просто разделив самолёт вдоль пополам. На полпути к Касабланке я купил у стюардессы пачку английских сигарет, но закурил только у выхода из аэропорта, ожидая машину.

Я направился прямиком в офис и представил отчёт шефу.

— Вы, кажется, не впечатлёны, — сказал он. Всё ещё шёл сильный дождь. Вода стекала по витринному стеклу, словно ртуть. — Мне немного неловко.

— Он очень приятный молодой человек. Просто скажите ему, что он должен пройти медкомиссию, прежде чем мы сможем дать окончательный ответ.

— Обычно вы не столь настойчивы. — Без лишних слов он взял сигарету Silk Cut из моей пачки. — Ну хорошо. Я передам в Одессу. А они передадут в Москву. И через месяц мы получим ответ. Вы ведь считаете этот план безумием, верно?

— А вы?

Я не ждал ответа.

Он пожал плечами.

— В остальном, вы бы сказали, что он тот, за кого себя выдаёт?

— Думаю, это другие выдают его за кого-то. Всё, чего хочет он сам — это непыльная, хорошо оплачиваемая работа. Но да, он кошерный. — Я улыбнулся, поднимая сумку. — Мне кажется, алжирцы просто пытаются вернуться в игру. Он — это всё, что у них сейчас есть.

Его это тоже позабавило.

— Очень романтично, Эрих. Прямо Большая игра, да? — Типичный представитель своего поколения, он был страстным поклонником Киплинга и Джека Лондона. — Больше похоже на заговор рубежа веков. Вы не чувствуете ностальгию? Словно персонаж Джона Бакена. Или одного из старых фильмов Александра Корды?

— Наши судьбы точно так же предопределены мифологией, как и судьбы наших предков. — Некогда меня пугала эта мысль.

— Кстати, у вашей девицы появился новый кавалер. Тунисский оптовик, торгующий сардинами. По имени Хафид. Вы будете у себя в отеле?

— На квартире. Мне нужно забрать там кое-какие вещи.

Он ничего не сказал, провожая меня взглядом. Мне доставила удовольствие прогулка под дождём до стоянки такси. Машина повезла меня вдоль набережной с её закрытыми барами и заброшенными ночными клубами, залитыми водой пляжными зонтиками и порванными красно-бело-синими полосатыми тентами, с её пьяницами в грязных европейских костюмах и унылыми шлюхами. Я был уверен, что у мальчика обнаружат отсутствие обрезания. Необрезанный мусульманин — это оксюморон. Если он плохо знает арабский, он не знает Коран, и, следовательно, у него нет никаких шансов заполучить корону этим путём. Без нашей поддержки он не представлял ни малейшей угрозы для Хасана или его сыновей, каждый из которых получил основательное исламское образование. Египтянин, очевидно, имел в этой схеме свой финансовый интерес.