— Полагаю, вы хотите, чтобы я выехал завтра, — сказал я.

Поднеся незажженную сигарету к своим густым усам, Яголовский хмыкнул и покачал головой.

— Сегодня вечером, — ответил он. — Со своим египетским бизнесменом вы встретитесь утром. Но, поверьте мне, это должно отвлечь вас от ваших проблем.

Самолёт на Марракеш был забит бледными туристами, летевшими дальше в Агадир, чьи пляжи были золотыми, а отели — высокими и белыми. Город, разрушенный Богом, как говорили о землетрясении, восстановленный Человеком и населённый Сатаной. Думаю, Сатана был эвфемизмом для Европы. Самым близким хотя бы к простому джинну, что я видел на этом марокканском Майами-Бич, был немецкий отпускник, крадущийся на рассвете, чтобы занять шезлонг, бросив на него полотенце. Это место целиком состояло из отелей, ресторанов и туристических лавок и представляло собой, как мне казалось, печальное видение будущего Марокко.

Моя собственная страна в те дни тоже отчаянно нуждалась в твёрдой валюте, поэтому я сочувствовал марокканской политике, хотя и сожалел о признаках стандартизации, грозившей разместить по магазину "Лора Эшли" и "Макдональдсу" во всех однообразных торговых центрах от Москвы до Мельбурна. Марракеш сохранил так много собственного характера благодаря своему расположению в одном из богатейших сельскохозяйственных районов страны, в то время как берберы не столько сопротивлялись язвам капитализма, сколько попросту игнорировали те его аспекты, в которых не нуждались.

Не в моём характере выносить суждения, но я был бы счастлив, если бы туристическая индустрия ограничилась атлантическим побережьем Северной Африки.

Путь был недолгим. К тому времени, как мы приземлились в аэропорту Менара, я ни о чём не думал, кроме Нади, и, разумеется, сдавал позиции. Пройдя от самолёта к зданию аэровокзала, я надел широкополую панаму и глубоко вдохнул расслабляющий зной, обратив лицо к небу, в котором было что-то от той тёмной, лишённого влаги пустынной синевы небес, что бывает за Высоким Атласом. Несущие службу солдаты курили и болтали, проявляя к нам лишь мимолётный интерес. Я вспомнил, что мне так нравилось в Марракеше и почему я боялся его притяжения. Из всех городов Магриба он обладал наибольшей любовью к удовольствиям, беспечностью и добродушием, которые напоминали мне Каир. Французы никогда не чувствовали себя в безопасности в Марракеше. Я думаю, что его непринуждённая уверенность проистекала из некогда господствующего положения как центра великой Берберской империи от Пиренеев до Сахары, успешно сопротивлявшейся всем потенциальным иноземным завоевателям. Пожалуй, осторожный цинизм Касабланки, выработанный на службе у десятка хозяев, был мне ближе.

Пройдя раздражающие ритуалы паспортного и таможенного контроля, где упорно не желали отличать местных жителей от призжих, я поймал такси до «Мамунии». Я болтал по-французски с водителем, который принял меня за туриста и порекомендовал кучу родственников для приобретения любых товаров или услуг, которые могли бы мне понадобиться. Я не подал виду, что знаю арабский. У меня вошло в привычку делать вид, будто я плохо владею языками. Люди склонны раскрывать гораздо больше, если думают, что вы знаете всего пару слов на их родном наречии.

Пока мы ехали по широким красным проспектам квартала Менара в новом городе, я вспомнил, как мы с Надей бродили по этим улицам, когда только сошлись. Сейчас я чувствовал больше боли, чем считал возможным. Мне стало интересно, было ли это важным заданием или же мой шеф, зная, что в моих интересах побыть вдали от Касабланки как можно дольше, сделал мне одолжение. Он, как и все ему подобные, проявлял отцовскую, а порой и нежелательную заботу о личной жизни своих сотрудников. Так уж заведено у нас в конторе, причём ещё с дореволюционных времён.

Что касается меня, то я был бы несчастлив без этой заботы. «Следуй правилам и наслаждайся любовью Отца», как говаривали священники в нашем городке. Моя мать любила эту фразу и иногда повторяла её как литанию. Правила моего собственного отца были незыблемы, но я не мог сказать, что он любил кого-то из нас.

Я вырос в тени Сталина, и хотя к тому времени, как я научился читать, он уже умер, старые привычки продолжали жить. Из-за этого мы порой медлим с принятием решений, даже сейчас. Но зачастую в этом нет ничего плохого.

Наглядным примером стало наше решение остаться в Магрибе, в то время как почти все остальные страны полностью ликвидировали свои представительства, оставив обычно по одному сотруднику при консульстве. Один мой американский приятель, который догадывался о моей работе, так же, как я догадывался о его, забавлялся этим: «Вы, русские, держите в тёплых странах столько сотрудников, сколько вообще можете себе позволить. Я не виню вас, учитывая ваш ужасный климат, но среди большинства разведок это стало просто дежурной шуткой. Ваши начальники хотят гарантировать себе несколько солнечных дней каждый год». Это напомнило мне обо всех тех инженерах, военных экспертах и техниках, которые добровольно вызвались работать, к примеру, в Ливии, и о том, каким разочарованием для некоторых коллег оказался Афганистан с его жуткими зимами.

Мы ехали по широким улицам, обсаженным высокими пальмами, в обрамлении красно-коричневых стен и кованых решёток, за которыми угадывались виллы, украшенные яркой плиткой и пастельной побелкой, с яркими вьющимися цветами и виноградными лозами, пышными кустарниками и деревьями — Новый город, который мы привыкли называть Французским городом, лежащий за стенами медины. «Мамуния» была почти такой же знаменитой достопримечательностью, как и высокий элегантный силуэт мечети Аль-Кутубия, Мечети Книготорговцев, где в окрестных лавках снова можно было приобрести изысканно напечатанные издания комментариев Ибн Рушда к Аристотелю, математические трактаты аль-Хорезми, а также бесчисленные издания Корана. Однако, в отличие от мечети, «Мамуния», расположенная сразу за высокими зубчатыми стенами медины у ворот Джедид, изменилась в угоду меняющимся временам. Мой чемодан забрал из такси человек, одетый словно для гастрольной постановки «Песни пустыни», и унёс его в вестибюль, оформленный наполовину в стиле репродукцией ар-деко, наполовину — под интерьер лос-анджелесского ресторана Dar Maghreb.

Я был немного шокирован и в то же время чувствовал, что это меня забавляет. Это место представляло собой пошлую фантазию на тему «Тысячи и одной ночи», натуральное продолжение Голливуда. Я подумал, что по мере того, как Марокко богатеет, оно во всём уподобляется Калифорнии. Возможно, в этом и заключается логика богатства? Возможно, наши представления о ценности, культуре и человеческом достоинстве старомодны? Уж конечно в современном Марракеше никто не страдал так, как это было в те времена, когда у власти стояли каиды.

Я уснул на кровати, чей полог из красного шёлка, массивные пурпурные подушки и жёлтые простыни посрамили бы своей помпезностью турецкого пашу, а утром на подносе из розового дерева, серебра и перламутра мне подали кофе и круассаны, ни в чём не уступавшие тем, что я пробовал в Париже. Я принял душ в чёрно-серебряной кабине размером едва ли не с квартиру, в которой родился, затем побрился, оделся и спустился к бассейну, чтобы явиться на встречу — с виду случайную — в тени пальм, обрамляющих гостиничный сад.

Я вспомнил, как мы с Надей останавливались в маленьком отеле на окраине медины и видели рассвет, встающий в бледной дымке розового и голубого: пальмы и эвкалипты, тёмно-зелёные на фоне красных стен города. Из какой-то закрытой лавки доносилась гулкая музыка лютни и барабана Руиша Мохамеда, в то время как в другом месте Аззахия пела о метафизической любви, вызывая в воображении образы птиц, животных и цветов, столь же яркие, как любая картина. Это была идеальная жизнь Марракеша или, по крайней мере, идеальный миг, пауза перед началом дня. Запах сладкого мятного чая сливался с ароматом пекущегося хлеба и древесного дыма. Она говорила мне, как сильно любит меня и что будет любить всегда, и я снова обладал ею, пока звуки города нарастали вокруг нас, подобно симфонии.