Мы остановились у мозаичного фонтана под огромными перистыми ветвями деревьев, которые покрывали Землю ещё до того, как первая рыба выползла на сушу и наполнила лёгкие воздухом.
— На нас надвигается экономический кризис. — Он выпустил дым в небо, такое синее и неподвижное, словно его нарисовал какой-нибудь нью-йоркский поп-арт художник. — До сих пор королю Хасану удавалось сдерживать левых. Но демографический взрыв, крах европейских рынков сбыта, неспокойный, только что получивший образование и по большей части нетрудоустроенный средний класс, проблемы с Ливией — скоро ситуация станет взрывоопасной, вам не кажется?
Я согласился, что его прогноз имеет под собой основания, хотя втайне верил, что Марокко сможет решить свои проблемы и сохранить стабильность, которая в настоящее время делала его одной из самых прогрессивных стран Африки.
— У левых нет лидера, способного возглавить успешный переворот. В Национальном союзе народных сил у нас никого не осталось. Да и к тому же все попытки переворотов исходили от правых. Левым нужна достойная альтернатива Хасану. Его сыновья, понятное дело, не годятся. Хасан долго не протянет. И именно в этот момент у нас появится шанс склонить страну на свою сторону.
— Вы ждёте, что мы станем сотрудничать с вами в финансировании революции? — Я едва верил своим ушам.
— Это не выльется во что-то разрушительное. Не с теми картами, что у нас на руках.
— Я думал, ваши люди перестали поддерживать Полисарио?
Партизаны бывшей Испанской Сахары были нейтрализованы в своих попытках создать независимое государство и взять под контроль фосфатные рудники, которые приносили Марокко так много твёрдой валюты.
— Вы же знаете, под каким давлением мы находились. — Он пошёл по кирпичной дорожке к группе извилистых растений, чьи яркие, колючие цветы выдавали их происхождение из глубины континента. — Мы ожидали, что Соединённые Штаты сократят свою помощь. Вместо этого они её увеличили. Одно время они были почти так же щедры к Марокко, как к Израилю. И всё же Хасану как-то удавалось сохранять доверие всех сторон. Во многом благодаря его авторитету в исламском мире. Таких, как он, осталось немного. — Как я понял, он имел в виду, что Хасан был потомком Фатимы, дочери Пророка, что многими признавалось как чистейшая из всех королевских родословных. — То, что он выжил, доказало многим исламским лидерам, даже тем, кто был прямо настроен против его политики, что он — избранник Аллаха. Ну, вы и сами знаете. Его барака{2} никогда не была столь очевидной.
Это была европейская логика, к которой я всегда относился с подозрением, если её излагал араб, и всё же снова был вынужден согласиться с ним. Это чисто арабское слово несло в себе глубокий смысл — смесь статуса, харизмы, наглости, обаяния и удачи. В мире, где правители, даже социалистические президенты, рассматривались как представители бога, а не только государства, это имело решающее значение теперь, когда фундаменталисты набирали такую силу. Мой шеф всегда жаловался, что наши люди в Москве упорно отказываются понимать: для мусульман, даже для наших собственных, политика и религия были синонимичными.
— Проблема, — продолжал мой спутник, — никогда не заключалась в том, как свергнуть Хасана, а в том, кто придёт ему на смену.
И снова я согласился. Из чисто сентиментальных соображений я не видел никакого смысла в замене Хасана, который с 1976 года (когда он, уведя свой народ в пустыню, мирно занял Испанскую Сахару) зарекомендовал себя как блестящий политик. Его авторитет в стране и во всём мире никогда не был так высок. Марокканские войска отважно сражались бок о бок с сирийцами на Голанских высотах, и в то же время Хасан призывал евреев возвращаться в его страну, проявляя к другим конфессиям ту терпимость, которую его великие предки практиковали на протяжении всего своего долгого правления в Африке и Европе. Он демонстрировал этическую и прагматическую мудрость, по меньшей мере равную мудрости Садата, и любой намёк на наше вмешательство в его правление лишил бы нас авторитета во всём мире.
Мне стало интересно, почему мой шеф, знавший о моём восхищении Хасаном, поручил мне это задание. Хасан обладал всеми теми великими качествами, которыми мог бы обладать Сталин. Но Сталин был несостоявшимся священником, так и не сумевшим умилостивить собственных призраков или примирить своё прошлое с будущим, ради которого он отказался от своего места на небесах. Самопожертвование всегда воспринимается с большим достоинством, если доказана ценность этой жертвы.
Египтянин снова заговорил о своей навязчивой идее:
— В жилах этого мальчика течёт кровь Альмохадов, Фатимидов и Аббасидов. Демонстрируя растущую поддержку ортодоксальности, он мог бы завоевать беспрецедентное влияние во всём исламском мире, который впервые в истории мог бы стать по-настоящему единым!
— Под чьим началом? — спросил я.
Он не ответил.
Мы вернулись из садов и прошлись по торговым улицам Французского квартала. Он остановился на площади 16 Ноября перед салоном мотоциклов. Уставившись в витрину, аль-Булех с удивлением разглядывал плакат, на котором три японские женщины в закрытых купальниках рекламировали новый «Кавасаки».
— Вам не кажется, что мы изрядно отстали от жизни в нашей профессии? — сказал я. — Японцы занимаются коммерческим шпионажем, империей рынка. В этом куда больше смысла.
Он, как и следовало ожидать, выразил неодобрение:
— Смысл, конечно, есть, если у вас есть что продавать. В наши дни у Москвы очень мало того, что нужно людям. Вы полагались на экспорт идеала.
— Но сейчас это немного устарело. В наши дни мы пытаемся выйти на потребительский рынок. Мы просто давно не практиковались.
Он пренебрежительно отмахнулся:
— Если война не разрастётся, у вас всё получится, я уверен. У вас всё ещё есть низкооплачиваемая и чрезвычайно дисциплинированная рабочая сила.
Его ирония показалась мне безвкусной. Я по-прежнему с подозрением относился к арабским социалистам. Мне было комфортнее с традиционными искателями власти.
Мы вернулись в «Мамунию», и я поднялся в свой номер, договорившись встретиться с ним за ужином. Повинуясь порыву, я попытался дозвониться в Касабланку, но мне ответили, что никто не снимает трубку. Пытаясь не думать о Наде, я включил телевизор и стал смотреть фильм с Джеймсом Кэгни «Янки Дудль Денди», дублированный на французский язык с арабскими субтитрами. В конце концов я выключил телевизор и послушал новости по радио. Как обычно, Англия оправдывала перед своими союзниками по ЕС очередное проявление американской дипломатии канонерок, в то время как Израиль обвинял Сирию в вооружении палестинских партизан, недавно примкнувших к ООП. Вторжение Южной Африки в Мозамбик и пограничный спор Ливии с Тунисом, похоже, проходили без какого-либо сопротивления.
Эти привычные сводки были почти утешительными. Когда следом начались трансляции фольклорных выступлений, они заставили меня поморщиться, после чего я наткнулся на тунисскую дискуссию о меняющемся облике Франции. Жители Магриба разделяют то сложное очарование своими бывшими правителями, которое индусы испытывают к англичанам. Не все выигрывают от колониализма, и во имя западного прогресса приходится нести много потерь, но я не могу списывать всякую империалистическую экспансию как исключительно вредную. Я был воспитан в традиции, которая в некоммунистическом мире стала старомодной ещё до моего рождения, и мне до сих пор трудно не смотреть с отеческой заботой на то, что когда-то именовалось Третьим миром, тем более что там преобладает патернализм. Мы, русские, понимаем и принимаем природу власти куда охотнее, чем, к примеру, амбивалентные англичане или те, кто унаследовал и развил их особый тип империализма — американцы.
Пока я балансировал на грани сна, я не думал о том, что рассказал мне аль-Булех. История египтянина казалась фантастической выдумкой какой-нибудь далёкой разведслужбы, у которой просто не осталось реальных дел. По утверждению алжирцев, мне предстояло встретиться с молодым человеком, чьё шарифское происхождение — только по одной из линий — восходило к султанам Марракеша из династии Алавитов XVII века. Обладая столь мощным родством, утверждал египтянин, можно было бы сместить Хасана и его семью и установить в Рабате режим, более тесно связанный с социалистическим миром. Мне этот план, даже если бы происхождение парня было безупречным, казался настолько бессмысленным и напоминающим глупый османский заговор XIX века, что я едва удерживался от того, чтобы не высмеять его прямо на месте. И всё же египтянин показал себя человеком, глубоко вовлечённым и преданным этому замыслу. Без сомнения, у него были и свои, сопутствующие амбиции.
