Ужин у Кампардонов проходил необыкновенно патриархально. Сидя между супругой и ее кузиной, архитектор налегал на домашнюю кухню – обильную и здоровую пищу, как он это называл. В тот вечер подавали курицу с рисом, говядину и жареный картофель. С тех пор как кузина взяла на себя хозяйство, все домашние страдали постоянным несварением желудка – настолько умело она делала закупки: платила дешевле, а приносила вдвое больше мяса, чем прежняя прислуга. Так что Кампардон трижды просил положить ему еще курятины, а Роза объедалась рисом. А вот Анжель берегла аппетит для тушеной говядины: она обожала мясо с кровью, и Лиза тайком подсовывала ей куски побольше. И только Гаспарина едва притрагивалась к еде: сужение желудка, говорила она.

– Да ешьте же! – кричал архитектор Октаву. – Как знать, может, вас самого скоро съедят.

Склонившись к уху молодого человека, госпожа Кампардон в который раз делилась с ним счастьем, которое испытывает от появления в доме кузины: экономия по меньшей мере в два раза, прислуга приучена к вежливости, Анжель под присмотром и вдобавок перед глазами дочери постоянно хороший пример.

– И наконец, – снова зашептала она, – Ашиль чувствует себя прекрасно, как рыба в воде, а мне решительно нечего делать, вообще нечего. Послушайте, она теперь даже помогает мне мыться… Я могу сидеть сложа руки, она взяла на себя все тяготы хозяйства…

Затем архитектор поведал о том, как ловко обвел вокруг пальца этих болванов из Министерства народного образования.

– Вообразите себе, дорогой друг, они непрестанно досаждали мне из-за моих работ в Эврё. А я прежде всего хотел угодить монсеньору, не так ли? Только вот новые кухонные печи и радиаторы вышли дороже двадцати тысяч франков. Кредит не одобрили, а из скудных средств, отпущенных на содержание епископской резиденции, нелегко выкроить двадцать тысяч. С другой стороны, соборная кафедра, на которую мне отпустили три тысячи, обошлась в десять – так что пришлось как-то расписать еще семь тысяч франков… Потому-то нынче утром они и вызвали меня в министерство, а там некий тощий и долговязый тип хотел было накинуться на меня. Но не тут-то было! Со мной такое не проходит. Я прямо сослался на архиепископа, пригрозив, что приглашу монсеньора в Париж, дабы прояснить дело. Тот мгновенно стал таким учтивым, совсем шелковым – до сих пор смеюсь, как вспомню. Они сейчас как огня боятся епископов! Если епископ на моей стороне, я готов разрушить и заново отстроить собор Парижской Богоматери. А на правительство мне плевать!

Сотрапезники не испытывали ни малейшего почтения к министру и забавлялись, пренебрежительно отзываясь о нем с набитыми рисом ртами. Роза заявила, что следует почитать духовенство. После того как Ашиль поработал в церкви Святого Роха, его завалили заказами: за него борются самые знатные семейства, он буквально разрывается, приходится работать по ночам. Господь явно благоволит к ним, поэтому семья днем и ночью возносит Ему хвалу.

Они уже приступили к десерту, когда Кампардон воскликнул:

– Кстати, дорогой друг, знаете ли вы, что Дюверье нашел… – Он едва не назвал Клариссу, но, вспомнив о присутствии Анжель, осекся и, искоса глянув на дочь, продолжил: –… свою родственницу, ну, вы знаете…

И он принялся поджимать губы и подмигивать, чтобы Октав, который все никак не мог уразуметь, о ком речь, наконец понял.

– Да, я повстречал Трюбло, и он мне рассказал. Третьего дня, когда лило как из ведра, Дюверье укрылся на каком-то крыльце, и что же он видит? Свою родственницу, которая отряхивает зонтик… А ведь Трюбло целую неделю разыскивал ее, чтобы вернуть Дюверье.

Анжель скромно потупилась и теперь, не поднимая глаз, поглощала крупные куски мяса. Впрочем, в семье строго следили за благопристойностью.

– Хороша она, его родственница? – спросила Октава Роза.

– Как сказать, – ответил тот. – Кому что нравится.

– Однажды она имела наглость заявиться в магазин, – вступила в разговор Гаспарина, которая, несмотря на собственную худобу, ненавидела тощих. – Мне ее показали. Ну сущий стручок!

– Да нам-то что за дело! – решил закрыть тему архитектор. – Дюверье снова на крючке. А вот бедняжка его жена…

Он хотел сказать, что Клотильда, наверное, почувствует облегчение и ей следовало бы радоваться… Но тут снова вспомнил про Анжель, принял удрученный вид и заявил:

– Родственники не всегда ладят между собой… Господи, да в каждой семье случаются размолвки.

Стоя по другую сторону стола с перекинутой через руку салфеткой, Лиза смотрела на Анжель, а та в приступе безудержного смеха уткнулась носом в стакан, стараясь пить как можно медленнее.

Около десяти Октав сослался на усталость и поднялся к себе. Несмотря на восторженность Розы, ему было не по себе среди этих милых людей: он ощущал постоянно растущую враждебность Гаспарины. А ведь он не сделал ей ничего худого. Она просто ненавидела красивого мужчину, подозревая, что ему принадлежат все женщины в доме. И это приводило ее в крайнее раздражение, хотя она не испытывала к нему ни малейшего влечения. В сущности, ее просто одолевала инстинктивная злоба слишком рано постаревшей женщины.

Едва Октав ушел, все засобирались спать. Перед сном Роза каждый вечер проводила час в своей туалетной комнате. Она тщательно умылась, затем побрызгалась духами, причесалась, осмотрела глаза, рот и уши и даже посадила мушку на подбородок. Перед сном она меняла роскошный пеньюар на роскошный чепец и рубашку. Для этой ночи она выбрала сорочку и чепец, отделанные валансьенскими кружевами. Гаспарина помогала ей: она подавала фаянсовый тазик, убирала за ней расплескавшуюся воду, растирала ее полотенцем и оказывала множество интимных услуг, с которыми справлялась гораздо лучше, чем Лиза.

– Ах, как хорошо! – наконец улегшись, воскликнула Роза, когда Гаспарина расправила простыни и приподняла валик.

Одна в просторной постели, Роза рассмеялась от удовольствия. Одетая в кружево, пухленькая, изнеженная и холеная, она была словно влюбленная красавица в ожидании желанного друга. Когда она сознает, что хорошо выглядит, ей лучше спится, говорила Роза. Впрочем, только это удовольствие ей и осталось.

– Все в порядке? – входя в спальню, спросил Кампардон. – Ну что же, спокойной ночи, кошечка моя!

Он сослался на срочную работу. Придется посидеть ночью. Но она сердилась, она хотела, чтобы он дал себе отдых: это же глупо, вот так губить себя.

– Послушай меня, ложись спать… Гаспарина, обещай мне, что заставишь его лечь.

Кузина только что поставила на ночной столик стакан с подслащенной водой, положила томик Диккенса и теперь молча смотрела на нее. Потом наклонилась и шепнула:

– Как ты мила нынче вечером!

И со смирением некрасивой и бедной родственницы горько поцеловала ее в обе щеки сухими губами.

От подступающего несварения к лицу Кампардона прилила кровь, он посмотрел на жену. Его усы дрогнули, и он тоже поцеловал ее:

– Спокойной ночи, душечка моя.

– Спокойной ночи, дорогой. Но знаешь, ложись поскорей.

– Не беспокойся, – сказала Гаспарина. – Если в одиннадцать он еще не будет спать, я встану и погашу лампу.

Около одиннадцати Кампардон, зевавший над швейцарским шале, которое пожелал построить себе портной с улицы Рамо, неторопливо разделся, думая о Розе, такой миленькой и опрятной; потом, чтобы прислуга ничего не заподозрила, смял свою постель и отправился к Гаспарине. Спалось им очень плохо, в тесноте они то и дело толкали друг друга. Особенно мучился Кампардон, вынужденный как-то удерживаться на самом краю кровати, и по утрам у него ломило бедро.

В тот самый момент, когда Виктория, покончив с посудой, поднялась к себе, Лиза, по обыкновению, пошла глянуть, не надо ли чего барышне. Анжель поджидала ее, лежа в постели; каждый вечер на краешке разостланного одеяла они тайком от родителей затевали нескончаемые партии в карты. Они резались в «пьяницу» и неминуемо заговаривали о «кузине», этой грязной свинье, которую служанка без стеснения разоблачала перед девочкой. Обе они таким образом мстили за вынужденную дневную покорность; и Лиза испытывала низменное наслаждение, развращая подростка и удовлетворяя болезненное любопытство пятнадцатилетней девочки, которой тяжело давалось взросление. В этот вечер они обозлились на Гаспарину, потому что та вот уже два дня прятала сахар, которым служанка набивала себе карманы, чтобы потом выложить перед девочкой на постели. Вот ведь злыдня! Даже не погрызть сахарку перед сном!