– Ее-то ваш папенька вдоволь угощает сладеньким! – с циничным смехом бросила Лиза.
– О да! – согласилась Анжель и тоже засмеялась.
– А что же делает ваш папенька? Ну-ка, покажите чуть-чуть…
Девочка бросилась служанке на шею, обвила ее обнаженными руками и принялась крепко целовать в губы. При этом она твердила:
– А вот что! А вот что!
Пробило полночь. Кампардон и Гаспарина стонали в слишком узкой кровати, а Роза, раскинувшись посреди своей и заливаясь слезами умиления, читала Диккенса. Наступила тишина. Целомудренная тьма накрыла своей сенью почтенное семейство.
Тем временем, возвращаясь, Октав заметил, что у Пишонов собралось общество. Желая угостить молодого человека, Жюль окликнул его. Там были супруги Вийом, которые помирились с молодой семьей, чтобы вместе отметить тот факт, что их родившая в сентябре дочь впервые посетила церковь. Они даже согласились в какой-нибудь вторник прийти на ужин и отпраздновать выздоровление молодой женщины, которая только накануне начала выходить из дому. Желая смягчить мать, у которой вид ребенка, вдобавок снова девочки, вызывал неудовольствие, Мари решилась отправить дочь к кормилице неподалеку от Парижа. Лилит, одурманенная рюмкой вина, которую родители заставили ее выпить за здоровье младшей сестренки, спала, опустив головку на стол.
– Ну что же, двое – это еще сносно! – чокнувшись с Октавом, изрекла госпожа Вийом. – Только уж не принимайтесь сызнова, зятек.
Все рассмеялись. Но пожилая женщина сохраняла суровый вид:
– Не вижу ничего забавного… Этого ребенка мы принимаем, однако, клянусь вам, если появится еще один…
– О да, – подхватил господин Вийом, – если появится еще один, значит у вас нет ни ума ни сердца… Какого черта! В жизни следует быть посерьезнее и воздерживаться, когда нет ни тысяч франков, ни сотен на удовольствия.
Старик обратился к Октаву:
– К примеру, сударь. Я награжден орденом. И, поверите ли, чтобы не пачкать ленту, я не ношу его дома… Вот и подумайте: коли уж я лишаю нас с женой удовольствия надевать награду дома, наши дети прекрасно могут лишить себя удовольствия рожать дочерей… Капитал складывается из малых сбережений.
Но Пишоны горячо клялись, что не ослушаются. Они понимают: если такое случится вновь, им придется туго!
– Опять пережить такие страдания?! – Мари все еще была очень бледна.
– Я скорее отрежу себе ногу! – заявил Жюль.
Старики Вийомы удовлетворенно кивали. Они получили клятвенное заверение, они прощают. Часы пробили десять, на прощание все тепло расцеловались. Жюль надел шляпу, чтобы проводить гостей до омнибуса. Восстановление некогда заведенных обычаев настолько растрогало всех, что на площадке они вновь принялись целоваться. Когда родители ушли, Мари, которая, облокотившись на перила рядом с Октавом, смотрела им вслед, увела молодого человека в столовую.
– Поверьте, матушка вовсе не злая, – сказала она. – В сущности, она права: дети – это совсем не забавно!
Она закрыла дверь и принялась убирать со стола бокалы. Тесная комнатушка с чадящей лампой еще хранила тепло маленького семейного торжества. Лилит по-прежнему спала, положив головку на краешек покрытого клеенкой стола.
– Я пойду спать, – прошептал Октав.
И уселся – ему здесь было хорошо.
– Вы уже хотите ложиться? – удивилась молодая женщина. – Такой строгий распорядок? Это на вас не похоже. Наверное, завтра рано утром у вас какое-то дело?
– Да нет, – ответил Октав. – Просто спать хочется, вот и все. Но я могу еще минут десять побыть с вами.
Он подумал, что Берта поднимется только к половине первого: у него есть время. И эта мысль, долгие недели сжигавшая его надежда обладать ею всю ночь, уже не отдавалась ударами в его плоти. Лихорадочное и мучительное желание, необходимость в нетерпении считать минуты до грядущего наслаждения постепенно слабели под влиянием утомительного ожидания.
– Хотите еще рюмочку коньяку? – предложила Мари.
– Бог ты мой, конечно!
Октав надеялся, что это его взбодрит. Когда Мари забрала у него пустую рюмку, он взял ее руки и удержал в своих; не испытывая ни малейших опасений, она улыбалась. Болезненная бледность придавала ей какую-то особую милоту. Вся былая нежность внезапно с силой нахлынула на Октава и затопила его до горла, до самых губ. Однажды вечером он, запечатлев на лбу Мари отеческий поцелуй, вернул ее мужу, а теперь испытывал потребность забрать обратно, острое безотлагательное желание обладать ею, в котором тонула, исчезала, как нечто далекое, страсть к Берте.
– Стало быть, сегодня вы не боитесь? – спросил Октав, еще сильнее стискивая ее ладони.
– Нет, потому что теперь это невозможно… О, мы всегда будем друзьями!
И она дала ему понять, что ей все известно. По-видимому, Сатюрнен проговорился. Впрочем, ночи, когда Октав принимал даму у себя, не оставались не замеченными для Мари. Встревожившись, молодой человек побледнел, но она тотчас успокоила его: она никогда ничего никому не расскажет, она не сердится, напротив, желает ему большого счастья.
– Послушайте, ведь я замужем, как же я могу на вас сердиться.
Он усадил ее к себе на колени и воскликнул:
– Но я люблю тебя, именно тебя!
И он говорил правду, в тот момент он страстно, беспредельно любил только ее одну. Его новая связь, те два месяца, когда он любил другую, исчезли, как не бывало. Он снова видел себя в этой тесной комнатушке, куда так недавно забегал поцеловать Мари в шейку за спиной у Жюля, и находил ее, всегда такую кроткую и послушную, не оказывающую сопротивления его ласкам. Это было счастье, как он мог им пренебречь? От сожаления сердце Октава рвалось на части. Он все еще желал ее и, если не сможет обладать ею, навеки будет несчастным.
– Оставьте меня, – пробормотала она, пытаясь высвободиться. – Это безрассудно, вы меня огорчаете… Теперь, когда вы любите другую, зачем вы снова терзаете меня?
Кроткая и утомленная, она защищалась просто потому, что ей стало неприятно то, что больше ее не привлекало. Но он входил в раж, еще крепче обнимал ее и сквозь грубую ткань шерстяного платья целовал в грудь.
– Я люблю тебя, как ты не понимаешь… Я не лгу, клянусь всем святым! Загляни в мое сердце, и ты увидишь… Умоляю, отдайся мне… Только один раз, и больше никогда, никогда, если ты этого требуешь! А сегодня, если ты откажешь, я умру.
И тут Мари обессилела, напористая мужская воля совсем подавила, парализовала ее. Виной тому были ее доброта, страх и глупость. Она хотела унести уснувшую Лилит в спальню. Но он удержал ее, опасаясь, как бы ребенок не проснулся. И Мари отдалась ему на том же самом месте, где год назад покорно упала в его объятия. Царивший в доме в этот ночной час покой наполнял маленькую комнату гудящей тишиной. Фитиль вдруг стал гаснуть, так что они едва не оказались в темноте, но Мари вовремя успела заново разжечь лампу.
– Ты на меня сердишься? – с нежной благодарностью спросил Октав, еще исполненный неги от блаженства, какого не испытывал никогда прежде.
Мари отставила лампу, холодными губами вернула ему поцелуй и ответила:
– Нет, потому что вы получили удовольствие… Но все же это нехорошо. Из-за той особы это теперь ничего не значит.
Ее глаза повлажнели от слез, она была печальной, но по-прежнему не сердилась. Покидая ее, Октав испытывал недовольство собой. Сейчас он предпочел бы лечь и уснуть. Утоленная страсть имела неприятное послевкусие, во рту остался какой-то горький и несвежий осадок. А ведь скоро придет другая, ее надо дождаться; и мысль о той, другой, тяжело давила ему на плечи. И сейчас, после лихорадочных бессонных ночей, когда Октав строил самые безумные планы, как хотя бы на час удержать Берту у себя в комнате, он мечтал, чтобы случилось что-то, что помешало бы ей подняться к нему. Может, она снова его обманет. Но он даже не смел на это надеяться.
Пробило полночь. Напряженно прислушиваясь, не зашуршат ли в узком коридоре ее юбки, Октав устало ждал. В половине первого его охватило настоящее беспокойство: в час он подумал, что спасен; но было в этом облегчении глухое раздражение, досада мужчины, которого женщина постоянно обводит вокруг пальца. Однако, когда он, сонно зевая, уже собирался раздеться, в дверь трижды тихонько постучали. Это была Берта. Одновременно раздосадованный и польщенный, он распахнул объятия ей навстречу, однако она, дрожа и прислушиваясь к чему-то за дверью, которую поспешно закрыла за собой, отстранилась.
