– Не забудь: ты обещала, во вторник у меня.

– Да-да.

И она опрометью бросилась прочь. Оставшись один, Октав некоторое время топтался в комнате и наугад тыкался в разные стороны, пытаясь собрать принесенное им белье. Он уже не прислушивался к тому, что говорили служанки, когда неожиданно резко замер от последней фразы.

– Да говорю же я вам, господин Эдуэн вчера вечером помер… Если бы красавчик Октав мог это предвидеть, он бы нипочем не прекратил подбивать клинья под госпожу Эдуэн – деньжата-то при ней!

Это известие, подслушанное здесь, в этой выгребной яме, всколыхнуло все его существо. Господин Эдуэн умер! Октава охватило безмерное чувство сожаления.

– Ну и сглупил же я! – не сдержавшись, вслух произнес он.

Спускаясь с тюком белья по лестнице, он столкнулся с поднимавшейся в свою каморку Рашель. Еще несколько минут – и она застала бы их. Внизу девушка обнаружила свою хозяйку в слезах; однако на сей раз ей ничего не удалось вытянуть из той: ни признания, ни денег. В ярости, поняв, что ее облапошили, воспользовавшись для свидания ее отсутствием и лишив ее, таким образом, возможной, пусть даже небольшой, прибыли, служанка окинула Октава мрачным угрожающим взглядом. Из странной мальчишеской робости он не осмелился сунуть ей десять франков, зато, желая продемонстрировать свою безмятежность, зашел полюбезничать с Мари, но донесшееся из угла рычание заставило его обернуться: это был Сатюрнен; поднимаясь с пола, слабоумный в свойственном ему припадке ревности проворчал:

– Берегись! Мы смертельные враги!

Как раз в этот день, восьмого октября, башмачница должна была до полудня съехать с квартиры. Вот уже с неделю Гур с растущим с часу на час ужасом посматривал на ее живот. Такому брюху ни за что не дождаться восьмого числа… Башмачница умоляла домовладельца дать ей еще несколько дней, чтобы родить, но натолкнулась на возмущенный отказ. Ее непрестанно преследовали боли; в минувшую ночь она и вовсе решила, что так и родит в одиночестве. Потом около девяти утра она начала готовиться к переезду; помогая мальчишке, ручная тачка которого уже была во дворе, она то опиралась на мебель, то присаживалась на ступеньки, когда слишком сильные боли заставляли ее согнуться в три погибели.

Впрочем, Гур так никого и не обнаружил. Никакого мужчины! Над ним насмехались. Поэтому все утро он рыскал по дому с выражением холодной ярости на лице. Повстречавшийся с ним Октав содрогнулся при мысли о том, что и консьерж наверняка осведомлен об их связи. Возможно, тот и правда был в курсе, однако это не помешало ему вежливо приветствовать служащего Дюверье. Ибо то, что его не касается, его не касается, как он любил говаривать. В то утро он, кстати, даже стянул с головы ермолку перед таинственной дамой, выскользнувшей из квартиры на четвертом этаже и оставившей после себя лишь едва уловимый аромат вербены. Кроме того, он раскланялся с Трюбло, со второй госпожой Кампардон и Валери. Все они были господа, их дела его не касались: ни молодые люди, застигнутые в дверях людских, ни дамы, разгуливающие по ступенькам в одном пеньюаре. Но вот то, что его касалось, – его касалось, и он не спускал глаз с жалкого скарба башмачницы, как если бы в одном из ящиков мог прятаться так старательно разыскиваемый мужчина.

За пятнадцать минут до полудня появилась башмачница с восковым лицом, извечной печалью и угрюмым одиночеством. Она с трудом переставляла ноги. Пока она не добралась до улицы, Гура била крупная дрожь. В тот момент, когда женщина возвращала консьержу ключ, в вестибюль вошел Дюверье. Он все еще был так разгорячен бурной ночью, что красные пятна у него на лбу казались кровоточащими. Когда мимо него протиснулся живот несчастного создания, лицо советника приняло надменное выражение, и весь его строгий вид свидетельствовал о строгой и безупречной нравственности. Бедняжка смиренно и пристыженно опустила голову и такой же горестной походкой, какой пришла в тот день, когда ее поглотили черные похоронные драпировки, двинулась вслед за тачкой.

Лишь тогда Гур возликовал. Как если бы с этим огромным животом дом покинули все тревоги и непристойности, от которых содрогались его стены.

– Ну вот и избавились, сударь! Теперь можно и вздохнуть, уж больно отвратительно это было, право слово! У меня словно гора с плеч свалилась. Аж дышать стало легче. Нет, знаете ли, сударь, в приличном доме одинокая беременная жиличка ни к чему, тем более работница!

XIV

Во вторник Берта нарушила данное Октаву слово. На сей раз вечером после закрытия магазина она коротко предупредила, чтобы он не ждал ее. Она всхлипывала; накануне, ощутив потребность в религиозном утешении, она исповедалась и все еще задыхалась от горестных поучений аббата Модюи. Выйдя замуж, Берта перестала посещать церковь, однако после ушата грязи, вылитой на нее служанками, почувствовала, что ей тоскливо и одиноко, что она словно бы осквернена. И на какой-то момент она вдруг вернулась к своей детской вере, загорелась надеждой на очищение и спасение. Священник плакал вместе с ней, и, вернувшись из церкви, при мысли о своем грехе Берта испытала ужас. В бешенстве Октав только бессильно пожал плечами.

Спустя три дня она снова пообещала, что придет в следующий вторник. Встретившись с любовником в пассаже Панорам, она углядела шали из кружева шантильи и с подернутым поволокой желания взглядом только о них и говорила. Так что в понедельник утром молодой человек со смехом, которым хотел смягчить грубость сделки, заявил ей, что, если она наконец сдержит слово, у него ее будет ждать маленький сюрприз. Она поняла и снова принялась плакать. Нет-нет, теперь она ни за что не придет. Он испортил всю прелесть их предстоящего свидания. Она просто так заговорила о той шали, она больше не хочет ее, она бросит ее в камин, если он сделает ей такой подарок. Однако назавтра они обо всем договорились: ночью она в половине первого трижды легонько постучится к нему.

В тот день, когда Огюст уехал в Лион, он показался ей несколько странным. Берта застала его в кухне, где он за дверью вполголоса переговаривался с Рашель. Вдобавок у мужа было странно желтое лицо, его знобило, он щурился и жаловался на мигрень. Она подумала, что он болен, и заверила, что поездка пойдет ему на пользу. Оставшись одна, Берта, движимая беспокойством, воротилась в кухню и попыталась расспросить служанку. Однако девица по-прежнему держалась так же скромно и почтительно и вела себя так же сдержанно. И все же молодая женщина чувствовала, что та чем-то недовольна, и подумала, что совершенно зря дала ей двадцать франков и платье, а потом прекратила задабривать, – разумеется, не по злому умыслу, а потому, что у нее на счету был каждый франк.

– Бедная вы моя, – сказала она служанке. – Не слишком уж я щедра, верно? Что поделаешь, это не моя вина. Но я о вас помню и непременно отблагодарю.

Своим неизменно холодным тоном Рашель ответила:

– Мадам ничего мне не должна.

Тогда, стремясь хоть как-то выказать ей свое расположение, Берта принесла пару старых рубашек. Но, взяв их, служанка сказала, что пустит их на кухонные тряпки.

– Спасибо, сударыня, но от перкаля у меня зуд, я ношу только полотно.

Однако Берте служанка показалась такой учтивой, что она успокоилась. Непринужденно признавшись девушке, что не будет ночевать дома, она даже попросила ее оставить на всякий случай зажженную лампу. Парадную дверь они запрут на засов, а Берта выйдет через кухню, прихватив с собой ключ от черного входа. Служанка выслушала ее распоряжения спокойно, как если бы речь шла о том, чтобы приготовить на завтра говядину, тушенную в белом вине.

Октав придумал тактическую уловку: на вечер, пока Берта ужинает у родителей, он принял приглашение Кампардонов. Молодой человек намеревался пробыть в гостях до десяти, а потом запереться у себя в комнате и насколько возможно терпеливо ждать половины первого.