Берта, дрожа, высвободилась и прошептала:

– Слышал?.. О нет, умоляю тебя, не здесь! Мне будет слишком стыдно… Ты слышишь этих девушек? От их разговоров меня в дрожь бросает. Я и в прошлый раз боялась, что мне станет дурно… Нет-нет, отпусти меня, обещаю, в следующий вторник я приду к тебе.

Любовники замерли, и поневоле им пришлось выслушать все.

– Да ты хоть выгляни, – не унималась рассвирепевшая Лиза, – чтобы я швырнула ее тебе в рожу!

Тут из окна своей кухни высунулась Адель:

– Тоже мне, разоралась из-за какой-то тряпки! Во-первых, я мыла ею только вчерашнюю посуду. К тому же она сама упала.

Тут они помирились, и Лиза спросила, что у них накануне было на ужин. Опять рагу! Вот ведь жмоты! Она бы на месте Адель сама покупала бы себе отбивные и ела! И она снова стала подбивать ее красть сахар, мясо и свечи, чтобы жить припеваючи. Вот она, например, всегда сыта, так что позволяет Виктории обкрадывать Кампардонов и даже не требует своей доли.

– Ах, – призналась Адель, которая понемногу поддавалась дурному влиянию, – я тут недавно сунула в карман пару картофелин. Они так и жгли мне бок! Но до чего вкусно!.. И еще, знаете, я люблю уксус. Теперь мне плевать, я его пью прямо из графинчиков.

Тут из окна свесилась Виктория и, облокотившись на подоконник, стала смаковать смородинную настойку, которой время от времени по утрам ее угощала Лиза за то, что она покрывает ее дневные и ночные похождения. Отойдя от окна подальше, из кухни госпожи Жюзер Луиза показывала им язык, и Виктория принялась чехвостить ее:

– Ты у меня дождешься, поскребыш! Я тебе твой язык знаешь куда засуну!

– А ну, попробуй, старая пьяница! – отвечала малышка. – Вчера я опять видела, как тебя выворачивает в твои же тарелки.

И в тот же миг вместе с новой порцией отбросов во двор хлынул поток брани. Когда острая на язычок Адель как раз обозвала Луизу шлюхой, Лиза крикнула:

– Уж я заткну ей рот, пусть только посмеет к нам цепляться! Да-да, маленькая потаскушка, я все расскажу Клеманс. Уж она-то тебе задаст! Вот ведь дрянь какая! Еще нос сама вытирать не научилась, соплячка, а уже вокруг мужчин отирается! Тсс!.. А вот и он! Тот еще мерзавец!

В окне квартиры Дюверье появился Ипполит, который чистил хозяйские башмаки. Служанки любезно заулыбались, ведь для них он был сущий аристократ; он презирал Лизу, которая презирала Адель, и вел себя даже надменнее, чем богатые господа, с высокомерием относившиеся к тем, кто победнее. Девушки поинтересовались, как поживают мадемуазель Клеманс и мадемуазель Жюли. Бог ты мой, да помирают там от скуки, но чувствуют себя неплохо. И тотчас заговорил о другом:

– Слыхали, как та нынче ночью мучилась со своим брюхом? До чего же надоело! К счастью, она вот-вот съедет. Мне так и хотелось крикнуть ей: «Да поднатужься ты, и дело с концом!»

– А ведь Ипполит прав, – подхватила Лиза. – Мало что так действует на нервы, как женщина, которая вечно мается животом! Со мной-то, слава богу, такого не бывало, но, если бы произошло, уж я бы как-нибудь постаралась сдержаться – надо же людям дать поспать.

Тут Виктория ради смеха снова обрушилась на Адель:

– Скажи-ка ты, толстомясая!.. Когда ты своего первого рожала, он откуда вылез: спереди или сзади?

Стекла кухонных окон задрожали от вульгарного хохота, а перепуганная Адель стала оправдываться:

– Кто? Ребенок? Мне это ни к чему. Перво-наперво, это запрещено, да и не надо мне!

– Дочь моя, – поучительно изрекла Лиза, – дети случаются у всех. Боженька сотворил тебя по образу и подобию прочих женщин.

И служанки принялись судачить о госпоже Кампардон: вот ей-то уж больше нечего опасаться, что в ее обстоятельствах – единственный положительный момент. После чего они обсудили всех остальных дам в доме: госпожа Жюзер принимает меры предосторожности, госпоже Дюверье супруг опротивел, госпожа Валери заводит детей на стороне, потому что собственный муженек оказался не способен состряпать ей хоть одного.

И из черного двора слышались взрывы сального смеха.

Берта сделалась совсем бледной.

Не смея выйти, она, потупившись, ждала, пристыженная и словно бы униженная в присутствии Октава. Он же, взбешенный гадкими словами служанок, наговорившими чересчур много гнусностей, чувствовал, что ему уже не до обладания Бертой: желание таяло, на Октава наваливались скука и уныние. И тут молодая женщина вздрогнула. Лиза только что произнесла ее имя.

– Кстати, об охальницах. Вот уж кто не отказывает себе в удовольствиях!.. Скажи-ка, Адель, верно ли, что твоя мадемуазель Берта еще смолоду пускалась во все тяжкие?

– А теперь она закрутила с приказчиком своего мужа – вот уж кто не запылится!

Ипполит тихонько шикнул на них:

– А что такого? Ее злыдни-кухарки сегодня нет. Эта притворщица загрызет, стоит сказать дурное слово о ее хозяйке! Слыхали: она еврейка и будто бы убила кого-то там, в своих краях. Может статься, красавчик Октав и ее где-нибудь по углам охаживает своим веничком. Видать, этот простофиля-хозяин нанял его, чтобы делать ребятишек.

Истерзанная невероятной мукой, Берта подняла умоляющие глаза на своего любовника и страдальчески пробормотала:

– Боже мой! Боже мой…

Октав взял ее руку и крепко сжал. Он тоже был охвачен бессильным гневом. Что делать? Не может же он вот так вдруг возникнуть в окне и заставить распоясавшуюся прислугу замолчать. А подлые слова все лились – слова, каких молодая женщина никогда не слышала, настоящий поток грязи, который каждое утро извергался здесь, совсем рядом с ней, а она и не подозревала. И теперь их так тщательно скрываемая любовь плавала в мутной жиже среди очисток. Эти девицы знали все, хотя им никто не рассказывал. Лиза сообщила, что Сатюрнен потворствует любовникам; Виктория потешалась над мигренями супруга, которому следовало бы вставить себе кое-куда еще один глаз. Даже Адель костерила свою бывшую барышню, припоминая ее недомогания, сомнительную чистоту белья и тайны туалетной комнаты.

И грязные шутки опошляли их поцелуи и свидания, все то, что еще оставалось сладостного и нежного в их чувстве.

– Эй, поберегись, там внизу! – вдруг крикнула Виктория. – У меня тут вчерашняя морковь завоняла – аж дышать не могу! Угостим-ка ею этого старого склочника – папашу Гура!

Служанки назло консьержу выкидывали во двор отбросы, которые тому приходилось убирать.

– А вот остаток заплесневевшей почки! – крикнула Адель.

И следом во дворе оказалось все, что можно было соскрести со дна кастрюль и горшков, пока Лиза изощрялась, нещадно раскрывая ложь, которой Берта и Октав прикрывали неприглядную наготу своей предосудительной связи. Они стояли лицом к лицу, держась за руки и не в силах отвести друг от друга взгляда; но их ладони леденели, а глаза выдавали понимание всей непристойности их отношений, всей заурядности, явленной в насмешках злобной прислуги. Неужели этот блуд под градом тухлого мяса и прокисших овощей и была их любовь!

– А знаете, – подхватил Ипполит, – молодому-то господину чихать на свою зазнобу. Он с ней сошелся, чтобы сделать карьеру… А уж до чего скупой, хоть и прикидывается! И бесстыжий – любезничает с женщинами и при этом постоянно их унижает!

Берта не сводила глаз с Октава; он побледнел, его искаженное лицо так переменилось, что ей стало страшно.

– Признаться, они друг друга стоят, – продолжала Лиза. – За нее я бы тоже гроша ломаного не отдала. Дурно воспитанная, с каменным сердцем; ей плевать на все, кроме своих удовольствий. Да и спит она с ним ради денег, только ради денег! Уж мне ли не знать! Могу поспорить, что она и удовольствия с мужчиной не получает.

Из глаз Берты брызнули слезы. Октав видел, как изменилось ее лицо. С них обоих словно заживо содрали кожу, раздели догола, не дав вымолвить ни слова в свое оправдание. Задыхаясь в этой зловонной струе, молодая женщина хотела бежать. Он не стал ее удерживать, ибо они испытывали друг к другу такое отвращение, что даже необходимость находиться в одном помещении была для них пыткой. Чтобы почувствовать облегчение, им было необходимо как можно скорее расстаться.