– Вот уже месяц, как он не пропускает ни одного вторника у Жоссеранов, – продолжал Трюбло. – Мне это мешает… Придется мне отыскать ему Клариссу, чтобы он оставил нас в покое.

Октаву в конце концов удалось расспросить его, чем закончился вечер. Берта спокойно покинула мать около полуночи. Наверняка Октав обнаружит ее в комнате Рашель. Однако, обрадованный возможностью поболтать, Трюбло не отпускал его.

– Что за идиотизм заставлять меня столько томиться, – не унимался он. – Я и так с ног валюсь. Хозяин поручил мне дела по ликвидации имущества: три ночи в неделю мы вовсе не ложимся… Дружище, будь здесь хотя бы Жюли – она бы меня приголубила. Но Дюверье привозит только Ипполита. Вы, кстати, знаете этого здоровяка-жандарма, который путается с Клеманс? Так вот, я только что видел, как он в одной рубахе прокрался к Луизе, к этой дурнушке, подкидышу, чью душу вздумалось спасать госпоже Жюзер. Каково, а? Большая удача для мадам. Все, что угодно, только не это!.. Пятнадцатилетний недоносок, в загаженных пеленках подобранный под дверью, – лакомый кусочек для этого верзилы с потными ладонями! Право, мне-то плевать, да все равно противно.

В эту ночь Трюбло скучал и был склонен пофилософствовать. Он прошептал:

– Каков хозяин, таков и слуга…^[16] Если господа подают пример, и лакеи могут иметь дурные наклонности. Ах, положительно во Франции все летит в тартарары!

– Прощайте, вынужден вас покинуть, – сказал Октав.

Но Трюбло еще задержал его. Он принялся перечислять комнаты прислуги, где мог бы переночевать, если бы дом не обезлюдел на лето. Хуже всего было то, что все запирают двери на два оборота, даже если намереваются всего лишь дойти до конца коридора, – настолько они опасаются, что соседки успеют их обчистить. У Лизы делать нечего, слишком уж странные у нее вкусы. До Виктории он пока не опустился, хотя лет десять назад там еще было на что польститься. Он особо посетовал на страсть Валери менять кухарок. Это становится невыносимо. Трюбло взялся по пальцам перечислить всю вереницу: эта по утрам требовала горячий шоколад, та взяла расчет, потому что хозяин неопрятно ел; за одной явилась полиция, когда она как раз жарила кусок телятины; другая ломает все, к чему ни прикоснется, – вот ведь силища; еще одна нанимала себе девушку, чтобы та ей прислуживала; а была и такая, что выходила в платьях своей госпожи и однажды даже отвесила ей оплеуху, когда та позволила себе сделать ей замечание. И это только за один месяц! Не успеешь даже забежать к ней в кухню, чтобы ущипнуть!

– А еще, – добавил Трюбло, – была Эжени. Вы не могли не обратить внимания, крупная, красивая, что твоя Венера, мой друг! Кроме шуток, прохожие оборачивались и провожали ее взглядом… Десять дней в доме все шло кувырком. Дамы были в ярости. Мужчины как с ума посходили: у Кампардона аж слюнки текли, Дюверье придумал уловку, чтобы всякий день сюда подниматься – якобы чтобы посмотреть, не протекает ли крыша. Всех охватил такой ажиотаж, будто чертов дом полыхает от подвала до чердака… Я же призадумался: уж слишком она шикарна! Верите ли, мой дорогой, пусть уродливые или глупые, лишь бы их было вдоволь, таково мое мнение в соответствии с моими принципами и склонностями… И как же я оказался прозорлив! В конце концов Эжени выставили за дверь, когда хозяйка по ее черным, как сажа, простыням догадалась, что та каждое утро принимает угольщика с площади Гайон. Вообразите, чернющие простыни, а знали бы вы, во что обошлась стирка, – у вас бы глаза на лоб полезли!.. И что же дальше? Угольщик сильно занемог, кучер жильцов с третьего этажа, тот тупица-кучер, которого хозяева с собой не взяли, тоже, да так, что до сих пор приволакивает ногу. Но этого-то мне не жаль, и так надоел!

Наконец Октаву удалось высвободиться. Он уже был готов оставить Трюбло в кромешной тьме чердака, когда тот неожиданно удивился:

– А сами-то вы какого черта отираетесь возле людских?.. Ах, негодник, и вы туда же!

Трюбло довольно рассмеялся. Пообещав, что никому не разболтает, он отпустил Октава, пожелав ему приятной ночи. Сам-то он, конечно, дождется этой распустехи Адель, которая в присутствии мужчины и вовсе теряет разум. Надо думать, Дюверье не рискнет продержать ее до утра.

По возвращении в комнату Рашель Октава ждало новое разочарование. Берты там не оказалось. Теперь его охватил гнев: она над ним издевается, пообещала, только чтобы от него отвязаться. Пока он, сгорая от желания, ждал ее, она преспокойно спала, радуясь, что может вольно раскинуться на широком супружеском ложе. Тогда, вместо того чтобы воротиться в свою комнату и тоже уснуть, он заупрямился, не раздеваясь улегся в постель Рашель и провел ночь, вынашивая планы возмездия. Эта холодная неуютная комната раздражала его грязными стенами, нищей обстановкой и невыносимым запахом нечистоплотной девушки. Он даже себе не хотел сознаться, до какой низости опустилась его отчаявшаяся любовь в поисках удовлетворения. Вдали на часах пробило три. Слева от него слышался храп крепких служанок; изредка шлепали босые ноги, а потом раздавалось журчание, от которого сотрясался пол. Но больше всего его донимали нескончаемые стоны, жалобы человека, истерзанного бессонницей. В конце концов он узнал голос башмачницы. Неужто рожает? Несчастная в полном одиночестве мучилась под самой крышей в своей нищенской каморке, где уже не умещался ее живот.

Около четырех часов утра случилось происшествие, которое несколько развлекло Октава. Он услышал, как вернулась Адель, к которой тотчас заявился Трюбло. Между ними едва не разразилась ссора. Девушка защищалась: она-то в чем виновата, ее задержал домовладелец. Тогда Трюбло упрекнул ее в том, что она загордилась. Но та принялась плакать: вовсе она не загордилась. В чем она согрешила, что Господь позволяет мужчинам набрасываться на нее? То один, то другой… и так без конца. А ведь сама-то она их не раззадоривает, какая ей радость от их глупостей, она нарочно ходит такой замарашкой, чтоб и думать о ней забыли. Так ведь нет, они только больше входят в раж, мало у нее без них работы. Одна госпожа Жоссеран чего стоит, – подумать только, ей приспичило, чтобы каждое утро мыли кухню.

– Вы-то потом отсыпаетесь вволю, – всхлипывая, заикалась она. – А вот я из сил выбиваюсь… Где справедливость! Почему же я так несчастна!

– Ну так спи! Я не буду тебя мучать, – добродушно произнес наконец охваченный отеческим сочувствием Трюбло. – Только, знаешь ли, многие женщины хотели бы оказаться на твоем месте!.. Ведь тебя любят, дуреха ты такая, вот и пусть любят!

Под утро Октав уснул. Вокруг воцарилась полная тишина, даже башмачница, обхватив живот обеими руками, не издавала больше своих предсмертных хрипов. В узкое оконце проникло солнце, когда молодой человек резко проснулся от скрипа отворяемой двери. Это была Берта; неуемное любопытство погнало ее наверх, поглядеть, там ли Октав; поначалу она отмахнулась от этой мысли, потом стала придумывать разные предлоги: надо навестить каморку прислуги, прибрать, если молодой человек в гневе все раскидал. Впрочем, она надеялась, что не застанет его там. Увидев, как он, бледный и угрожающий, встает с узкой железной койки, она обомлела и, понурившись, выслушала его яростные упреки. Он требовал от нее ответа, хоть какого-то оправдания. В конце концов она пролепетала:

– В последний момент я не посмела. Это было бы слишком неосмотрительно… Я вас люблю, о, клянусь вам. Но не здесь, не здесь!

Октав двинулся к ней, и она отпрянула, испугавшись, как бы он не захотел воспользоваться случаем. А он и впрямь вознамерился: уже пробило восемь, вся прислуга отправилась работать. Даже Трюбло уже ушел. Твердя, что если кого-то любишь, то готов на все, Октав попытался удержать ее руки, но молодая женщина посетовала на скверный запах и приоткрыла окно. Однако он с новой силой привлек ее к себе; от его мучительного желания у нее кружилась голова. Она едва не уступила ему, но тут в окно из заднего двора ворвался грязный поток брани:

– Свинья! Потаскуха! Да когда же это кончится!.. Опять твоя тряпка упала мне на голову.