Огюст нимало не мешал им. Дела в Лионе шли все хуже, и у него участились мигрени. Первого числа следующего месяца Берта пришла в восторг, внезапно увидев, что вечером он подложил под часы в спальне триста франков ей на наряды. Сумма оказалась меньше той, что она у него требовала, но молодая женщина, которая уже отчаялась когда-нибудь получить хоть су, в порыве признательности бросилась в объятия мужа. По этому случаю супруг провел ночь любви, какой не выпало любовнику.
Так в исполненном покоя и опустевшем на лето доме прошел сентябрь. Жильцы третьего этажа наслаждались морскими купаниями в Испании; Гур непонимающе пожимал плечами: это ж надо так манерничать! Как будто самые достойные особы не довольствуются Трувилем! С тех пор как у Гюстава начались каникулы, семейство Дюверье пребывало в своем загородном доме в Вильнёв-Сен-Жорж. Даже Жоссераны на две недели отправились к какому-то своему приятелю в окрестности Понтуаза, хотя заверяли, будто едут на воды. Октаву казалось, что эта опустевшая дремлющая в тишине лестница и безлюдные квартиры представляют для них с Бертой меньшую опасность, и принялся так приставать к своей пассии, так досаждать ей своими просьбами, что она, в конце концов, как-то вечером, когда Огюст уехал в Лион, приняла его у себя. Однако и это свидание чуть было не обернулось бедой; у вернувшейся третьего дня госпожи Жоссеран после ужина в ресторане случилось такое несварение желудка, что встревоженная Ортанс прибежала за сестрой. К счастью, Рашель в это время как раз заканчивала начищать кастрюли и успела выпустить молодого человека на черную лестницу. В последующие дни Берта воспользовалась этим происшествием, чтобы снова во всем отказывать любовнику. Вдобавок они допустили ошибку, не отблагодарив Рашель; теперь она прислуживала им со своей привычной сдержанностью и преувеличенным почтением служанки, которая ничего не слышит и ничего не видит. Однако, поскольку ее хозяйка непрестанно жаловалась на отсутствие денег, а господин Октав чересчур много тратил на подарки, она все плотнее поджимала губы: что это за жизнь, когда любовник хозяйки не оставляет прислуге и десяти су, когда ночует здесь! Если они думают, что на веки вечные купили ее за двадцать франков и платье, так уж нет, ошибаетесь: она ценит себя гораздо дороже! И с этих пор Рашель сделалась менее угодливой и прекратила закрывать за ними двери, но они даже не заметили ее скверного настроения. Какие тут чаевые, когда люди бесятся оттого, что им негде укрыться, чтобы поцеловаться, и даже бранятся из-за этого. Дом все больше погружался в тишину, а Октав в поисках безопасного места повсюду натыкался на Гура. Тому постоянно мерещились животы беременных женщин, и он бесшумно бродил по дому, подстерегая непристойности, от которых дрожали стены.
Тем временем госпожа Жюзер страдала вместе с этим красавчиком-кавалером, который не мог видеть свою даму сердца, и щедро давала ему самые мудрые советы. Желание довело Октава до того, что однажды он надумал было попросить ее уступить ему с любовницей свою квартиру; она точно не отказала бы, но молодой человек опасался, что Берта возмутится его несдержанностью. Он хотел даже использовать Сатюрнена; может, слабоумный станет сторожить их, как верный пес, когда они уединятся в какой-нибудь укромной комнатке. Только вот безумец отличался внезапными сменами настроения и то обременял любовника сестры надоедливыми знаками, то дулся, бросая на Октава подозрительные взгляды, в которых полыхала неожиданная ненависть. И такое его поведение очень напоминало приступы ревности – женской ревности, раздражительной и бурной. Особенно это стало заметно, когда по утрам Сатюрнен слышал, как любовник сестры смеется в комнате Мари Пишон. Теперь и правда не было случая, чтобы Октав прошел мимо двери Мари, не заглянув к ней; его вновь охватило какое-то странное желание, он ощущал прилив страсти, в которой не признавался даже себе. Он обожал Берту, он безумно желал ее, и из этого стремления обладать ею возникала бесконечная нежность к другой, любовь, сладости которой он ни разу не вкусил во времена их связи. Смотреть на нее, прикасаться к ней было нескончаемым наслаждением; он шутил, поддразнивал Мари и заигрывал с ней как мужчина, которому хочется вновь обладать этой женщиной, но мешает любовь к другой. И в те дни, когда Сатюрнен заставал Октава, пока тот увивался вокруг Мари, слабоумный злобно смотрел на него своими горящими, как у голодного волка, глазами. Он прощал любовника сестры, только когда снова видел его, верного и нежного, возле Берты, и тогда опять, словно покорный зверь, готов был лизать ему руки.
И вот в конце сентября, когда жильцы уже вот-вот должны были воротиться, Октав измучился до того, что в голову ему пришла безумная идея. Рашель как раз попросила разрешения во вторник, когда хозяин уедет в Лион, переночевать у сестры, которая выходила замуж где-то в провинции. Речь шла о том, чтобы всего-навсего провести ночь в комнате служанки, где никто не додумается их искать. Оскорбленная Берта поначалу с отвращением отнеслась к его предложению; но он принялся со слезами уговаривать ее, клялся, что уедет из Парижа, где пережил столько страданий; он так измучил ее и надоел ей своими доводами, что она совсем потеряла голову и согласилась. Все было улажено. Чтобы отвести подозрения, во вторник вечером они после ужина заглянули на чай к Жоссеранам. Там были Трюбло, Гелен и дядюшка Башляр. А совсем поздно пришел еще и Дюверье, который, ссылаясь на назначенные на раннее утро дела, иногда ночевал на улице Шуазель. Октав непринужденно беседовал с мужчинами; затем, когда пробило полночь, сбежал, поднялся в комнату Рашель и заперся там; Берта должна была прийти спустя час, когда дом погрузится в сон.
Первые полчаса молодой человек занимался уборкой. Чтобы победить отвращение молодой женщины, он пообещал, что сам сменит простыни и принесет все необходимое. Опасаясь быть услышанным, он долго и неумело перестилал кровать. Покончив с этим, он, как Трюбло, уселся на сундук и вознамерился терпеливо ждать. Одна за другой поднимались в свои комнаты служанки; сквозь тонкие перегородки было слышно, как они раздеваются и облегчаются. Пробило час, потом четверть второго, потом половину. Его охватило беспокойство: почему Берта заставляет себя ждать? Она должна была покинуть Жоссеранов самое позднее в час ночи; чтобы вернуться к себе и подняться по черной лестнице, ей требуется не больше десяти минут. Когда пробило два, Октав уже воображал худшее. Но наконец ему показалось, что он узнает ее шаги, он с облегчением вздохнул, отпер дверь, чтобы посветить, и застыл от изумления. Согнувшись в три погибели перед дверью Адель, Трюбло подглядывал в замочную скважину. Испуганный неожиданным светом, он распрямился.
– Как, снова вы! – досадливо прошептал Октав.
Трюбло расхохотался, сделав вид, что его меньше всего на свете удивляет присутствие здесь Октава в столь поздний час.
– Вообразите, – очень тихо объяснил он, – эта дуреха Адель не дала мне ключ, а сама пошла к Дюверье, в его квартиру… Эй, да что с вами? Так вы не знали, что Дюверье спит с ней. Ну конечно же, дорогой мой! Разумеется, он помирился с женой, и та время от времени ему уступает; только очень уж редко, вот он и польстился на Адель… Весьма удобно, когда он возвращается в Париж. – Трюбло умолк, снова пригнулся, а затем процедил сквозь зубы: – Нет, никого! Что-то в этот раз он держит ее дольше, чем прежде… Вот ведь безмозглая девица! Дай она мне ключ, я бы ждал в тепле, в ее постели.
Тут он вернулся на чердак и устроился там вместе с Октавом, который, кстати, хотел порасспросить его о том, как завершился вечер у Жоссеранов. Но в кромешной тьме под гнетом чердачных балок Трюбло не дал ему и рта раскрыть и тотчас продолжил про господина Дюверье. Да, этот скот сперва возжелал Жюли; только вот она оказалась слишком порядочной, да к тому же ей там приглянулся малыш Гюстав, многообещающий шестнадцатилетний проказник. Получив отставку и из-за Ипполита не смея позариться на Клеманс, советник, по-видимому, счел, что следует поискать кого-то на стороне. Где и как ему попалась Адель, неизвестно: наверняка где-нибудь между дверьми, на сквознячке, потому что по глупости эта толстая тупая распустеха принимает мужчин безропотно, как оплеухи, и, уж разумеется, не осмелилась бы оказать неуважение домовладельцу.
