– Слово чести, сударь, если так будет продолжаться, мы лучше вернемся к себе в Мор-ля-Виль, не так ли, госпожа Гур; благодарение богу, у нас есть на что жить, нам не надо ждать наследства. Чтобы в таком доме, как наш, выставлять напоказ подобное брюхо! Ведь это позор, сударь, все смотрят, когда оно сюда вкатывается!

– Мне кажется, у нее очень нездоровый вид, – провожая девушку взглядом, сказал Октав, который постарался, чтобы его слова не прозвучали чересчур сочувственно. – Она всегда так печальна, так бледна и совсем одна… Хотя у нее наверняка есть любовник.

Гур аж подскочил:

– Вот именно! Вы слышали, госпожа Гур, господин Муре тоже полагает, что у нее есть любовник. Это очевидно, такое само не вырастет… Знаете ли, сударь, я уже два месяца слежу за ней и ни разу не приметил и тени мужчины. Видать, у нее есть какой-то изъян. Эх, попадись мне ее дружок, я бы живо вышвырнул его вон! Да что-то я его все не вижу, вот досада.

– Возможно, к ней никто не ходит, – предположил Октав.

Консьерж удивленно взглянул на него:

– Это было бы противоестественно. О, я не отступлюсь; я его выслежу. У меня впереди еще шесть недель, потому что в октябре я ее выставлю… Вообразите, если она надумает рожать здесь! И знаете ли, хоть господин Дюверье негодует и требует, чтобы она отправлялась делать это в другом месте, я уже лишился сна, ведь она способна подложить нам свинью и родить до срока… В сущности, всех этих напастей можно было бы избежать, если бы не старый скряга папаша Вабр. И все ради каких-то ста тридцати франков, а ведь я его отговаривал! Право слово, история со столяром могла бы стать ему уроком. Так нет же, он надумал сдать башмачнице. Ну что же, вольно ж тебе поганить свой дом и заселять его грязными ремесленниками!.. Но коли уж вы не гнушаетесь рабочим людом, то будьте готовы ко всякому!

Его обличающая рука была все так же направлена на живот молодой женщины, которая с трудом поднималась по черной лестнице. Госпоже Гур пришлось его успокаивать: он слишком близко к сердцу принимает репутацию дома, так недолго и захворать. Тут мамаша Перу отважилась робко кашлянуть, чтобы напомнить о своем присутствии; консьерж тотчас снова набросился на нее и наотрез отказался выплатить пять сантимов, которые она просила за дополнительную четверть часа. Она наконец получила свои двенадцать франков шестьдесят сантимов и собиралась отправиться восвояси, когда тот предложил снова нанять ее, однако всего за три су в час. Она заплакала, но согласилась.

– Я-то всегда найду людей, – все не унимался Гур. – А у вас уж и силы не те, вам и двух су много.

Октав решил ненадолго подняться к себе в комнату, ему слегка полегчало. На четвертом этаже он нагнал госпожу Жюзер. Ей теперь приходилось каждое утро спускаться на поиски Луизы, застрявшей в какой-нибудь лавочке.

– Как вы горделиво возвращаетесь, – с игривой улыбкой заметила она. – По всему видать, там вас балуют.

От ее слов молодой человек снова встревожился. Следуя за ней в гостиную, Октав позволил себе шутливый тон. Лишь одна занавеска была не до конца задернута, ковры и портьеры приглушали свет в алькове; а доносившиеся снаружи звуки в этой уютной, как перина, комнате казались едва различимым жужжанием. Госпожа Жюзер посадила его подле себя на низкий и широкий диван. Он все никак не брал ее руку, чтобы поцеловать, поэтому она лукаво спросила:

– Стало быть, вы меня разлюбили?

Краска прилила к его лицу, он бросился заверять, что обожает ее. Тогда она, тихонько посмеиваясь, сама протянула ему для поцелуя руку; чтобы отвести подозрения, если таковые у нее имелись, ему пришлось поднести ее к губам. Однако она тотчас отняла ее:

– Нет-нет, напрасно вы себя распаляете, вам это не доставляет удовольствия… Ах, я ведь чувствую… Впрочем, ничего удивительного!

Как! Что она хочет этим сказать? Он обхватил ее за талию и принялся расспрашивать. Отдавшись его объятию, она не отвечала, а лишь отрицательно покачивала головой. Чтобы заставить госпожу Жюзер заговорить, он пощекотал ее.

– Еще бы! – наконец шепнула она. – Ведь вы любите другую.

Она назвала Валери, напомнила молодому человеку вечер у Жоссеранов, когда он пожирал ее глазами. Затем, когда он клялся, что никогда не обладал этой женщиной, она со смехом призналась, что и сама знает, просто подтрунивает над ним. Однако есть и другая; на сей раз она назвала госпожу Эдуэн и еще больше развеселилась, видя, насколько энергичнее сделались его возражения. Тогда кто же? Уж не Мари ли Пишон? О, ну уж этого он не мог отрицать. И все же отрицал; но она качала головой и утверждала, что мизинчик никогда ее не обманывает. Поэтому для того, чтобы вытянуть из нее все эти женские имена, ему пришлось форсировать свои ласки, так что по ее телу стала пробегать судорога наслаждения.

И все же Берту она не назвала. Он уже было ослабил объятие, но тут она продолжила:

– А теперь последняя.

– И кто же? – с беспокойством спросил он.

Поджав губы, она снова заупрямилась и, пока он не раскрыл их поцелуем, отказывалась продолжать. Право, она не может произнести имя этой особы, потому что ей первой пришла в голову мысль о замужестве. И, не называя имени, она рассказала ему историю Берты. Тогда, уткнувшись в ее нежную шейку и испытывая трусливое наслаждение от своего признания, Октав выложил все. Смешной, зачем же он от нее скрывал? Может, думал, что она ревнует? С чего бы ей ревновать? Она ведь ничего ему не позволяла, верно? О разумеется, безобидные детские шалости, вот как сейчас, но ничего больше! В конце концов, она порядочная женщина – она едва не поссорилась с ним из-за того, что он заподозрил ее в ревности.

Откинувшись, госпожа Жюзер лежала в его объятиях. Она томно намекнула на жестокого мужа, который бросил ее через неделю после свадьбы. Такой несчастной женщине, как она, ведомо многое о сердечных бурях! Она уже давно догадалась о том, что она называет «любовными махинациями» Октава; он ведь даже и поцеловаться в доме не может, чтобы она об этом не прослышала. И, уютно устроившись на просторном диване, они принялись дружески болтать о самом сокровенном, даже не замечая, что порой прерываются на довольно смелые ласки. Госпожа Жюзер называла его болваном, потому что он по собственной вине упустил Валери, с которой она тотчас бы свела его, если бы он хотя удосужился спросить совета. Затем расспросила об этой малютке Пишон – какие ужасные ноги, к тому же пустышка, не так ли? Однако она постоянно возвращалась к Берте, находила, что та обворожительна: великолепная кожа, ножка маркизы. В своей игре они зашли так далеко, что в конце концов ей пришлось оттолкнуть Октава:

– Ах нет, оставьте меня, для этого надо уж и вовсе не иметь принципов!.. Впрочем, вы и удовольствия бы не получили. Что, вы не согласны? О, вы хотите польстить мне. Было бы ужасно, если бы такое могло доставить вам удовольствие… Приберегите это для нее. До свидания, шалун!

И госпожа Жюзер выпроводила Октава, заставив его торжественно поклясться в том, что если он хочет, чтобы она направляла его в сердечных делах, то пусть захаживает к ней почаще и исповедуется без утайки.

Октав покинул ее, успокоенный. Она вернула ему хорошее настроение, его забавляла ее замысловатая целомудренность. Внизу, едва войдя в магазин, он жестом успокоил Берту, которая, тревожась из-за шляпки, подняла на него вопросительный взгляд. Теперь ужасное утреннее происшествие было забыто. Когда незадолго до обеда воротился Огюст, он обнаружил, что там все как обычно: Берта скучала на табурете за кассой, а Октав с любезным видом отмерял какой-то покупательнице фай.

Но начиная с этого дня любовники стали встречаться еще реже. Он, пылая страстью, в отчаянии повсюду преследовал ее постоянными просьбами о встрече – где угодно, когда она только пожелает. Напротив, Берте, с ее безразличием барышни, выросшей в тепличных условиях, в греховной любви, казалось, нравились лишь тайные отлучки, подарки, запретные удовольствия, дорогие поездки в экипаже, театры и рестораны. Материнское воспитание все чаще заявляло о себе, она все сильнее проникалась жаждой денег, нарядов и дешевой роскоши; и вскоре любовник наскучил ей так же, как муж; теперь он стал тоже казаться ей чересчур требовательным в сравнении с тем, что он давал, и она со спокойным легкомыслием старалась не слишком баловать его. Так, преувеличивая свои опасения, она непрестанно отказывала ему в свиданиях: у него – да больше никогда! она умрет от страха; у нее – это невозможно, их могут застать. О свиданиях в доме пришлось забыть, Октав умолял Берту позволить ему на часок отвести ее в номер в отеле. В ответ она принималась плакать и говорила, что ему следовало бы проявлять к ней хоть немного уважения. Однако расходы множились, у нее возникали все новые прихоти; после шляпки она захотела веер из алансонского кружева, и это, если не считать внезапных крупных расходов, стоило ей увидать в витрине лавки дорогостоящую безделушку. Пока он еще не осмеливался отказывать ей, однако ужасался, как быстро тают его средства, и в нем проснулась привычная скупость. Будучи практичным молодым человеком, он в конце концов счел, что глупо всегда платить, притом что она позволяет ему только ласкать ее ножку под столом. Ему решительно не везет в Париже: сперва неудачи, затем эта глупая страсть, опустошающая его кошелек. Его уж наверняка нельзя упрекнуть в том, что он преуспел при помощи женщин. Он черпал утешение в своей неудаче, подспудно злясь на себя, что столь неуклюже воплощает в жизнь собственный план.