– Хозяин за горячей водой идет!

И закрылись окна, хлопнули двери. Наступила мертвая тишина. Берта все еще не решалась шелохнуться. Когда она наконец стала спускаться, ее посетила мысль, что Рашель, должно быть, поджидает ее в кухне, и она снова встревожилась. Она опасалась возвращаться домой и охотно вышла бы на улицу и убежала. Далеко. Навсегда. И все же она приоткрыла дверь и с облегчением поняла, что служанки нет. Тогда, как дитя, обрадовавшись, что она дома, Берта поспешно проскользнула к себе в спальню. Но там, у неразобранной постели, стояла Рашель. Она смотрела на кровать, а затем перевела взгляд на свою хозяйку. Ее лицо, как всегда, ничего не выражало. В смятении молодая женщина потеряла голову и уже пустилась в объяснения, ссылаясь на недомогание сестры. Она что-то залепетала и внезапно, напуганная тем, как жалка ее ложь, и осознав, что все кончено, залилась слезами. Берта рухнула на стул и все плакала и плакала.

Потянулись долгие минуты. За это время не было сказано ни слова; глубокую тишину комнаты нарушали только рыдания. Рашель с преувеличенной сдержанностью, с хладнокровием девушки, которая все понимает, но помалкивает, развернулась спиной и прикинулась, будто расправляет подушки, как если бы она заканчивала застилать кровать. Наконец, когда до крайности потрясенная этой тишиной госпожа разрыдалась чересчур бурно, служанка, которая в это время вытирала пыль, почтительно проговорила:

– Зря вы так убиваетесь, сударыня, хозяин не больно-то хороший.

Берта прекратила плакать. Она заплатит этой девушке, только и всего. И сразу же дала ей наполеондор. Однако ей тотчас показалось, что этого недостаточно; и, еще больше встревожившись, потому что ей почудилось, будто та презрительно поджала губы, она пошла за Рашель в кухню, привела ее обратно в спальню и подарила почти новое платье.

В тот же самый момент Октава снова охватил страх. Выходя от Пишонов, он обнаружил Гура, который стоял так же неподвижно, как накануне, и из-за двери следил за тем, что происходит на черной лестнице. Завидев молодого человека, консьерж принялся степенно спускаться по главной лестнице. Тот двинулся следом, не осмеливаясь даже окликнуть его. Этажом ниже консьерж вытащил из кармана ключ и вошел в комнату, которую нанимал некто значительный, кто один раз в неделю приходил туда ночью работать. Через на мгновение открывшуюся дверь Октав сумел разглядеть комнату, обычно наглухо закрытую, будто склеп. В то утро в ней царил чудовищный беспорядок, важный господин накануне, очевидно, прилежно трудился там: широкая кровать с сорванными простынями, пустой шкаф со стеклянной дверцей, сквозь которую можно, было заметить остатки омара и початые бутылки; тут же стояли две грязные лоханки – одна перед кроватью, другая на стуле. Гур все с тем же бесстрастным видом отставного судьи тотчас принялся опорожнять и отмывать их.

Октав бросился в пассаж Магдалины оплатить шляпку, по пути молодого человека одолевали мучительные сомнения. По возвращении он наконец решился порасспросить консьержа и его жену. Откинувшись в просторном кресле возле распахнутого окна с двумя цветочными горшками, госпожа Гур дышала свежим воздухом. Возле двери, со смиренным и испуганным лицом, поджидала мамаша Перу.

– Писем для меня нет? – спросил Октав, чтобы начать разговор.

Гур как раз спускался с четвертого этажа. Помимо основных обязанностей по дому, уборка той комнаты была единственной его работой; и ему явно льстило доверие господина, который платил ему очень щедро, но с условием, что лоханки не попадут в чужие руки.

– Нет, господин Муре, ничего нет, – ответил он.

Гур, разумеется, заметил мамашу Перу, но прикинулся, что не видит ее. Накануне он настолько разозлился на поломойку за то, что она разлила посреди вестибюля ведро воды, что выгнал старуху. Теперь она пришла за расчетом и, охваченная страхом перед ним, робко жалась к стене.

Видя, что Октав завел любезную беседу с госпожой Гур и уходить не торопится, консьерж резко обернулся к старухе:

– Итак, вам следует заплатить… Сколько же вам приходится?

Однако госпожа Гур перебила его:

– Милый, ты только посмотри, опять эта девица со своей мерзкой собачонкой.

Это была Лиза, которая несколько дней назад подобрала на улице спаниеля. И теперь между ней и четой консьержей шли непрестанные споры. Домовладелец не желает видеть в своем доме животных. Нет-нет, ни животных, ни женщин! Даже двор оказался под запретом для собачонки; пусть справляет свои дела на улице. С самого утра шел дождь, у псины были мокрые лапы, поэтому Гур бросился Лизе наперерез с криком:

– Я не позволю, чтобы она топтала лестницу, слышите! Берите ее на руки.

– Так она же меня перепачкает! – дерзко возразила Лиза. – Что за беда, если она немного наследит на черной лестнице!.. Идем, собачка!

Гур хотел схватить собачонку, но поскользнулся, едва не упал и разразился бранью в адрес служанок, которые только грязь разводят. Переполненный мучительной злобой бывшего лакея, он постоянно враждовал с теми, кто теперь оказался в его власти. Однако Лиза неожиданно накинулась на него и бойко, как и подобает девчонке, выросшей в сточных канавах Монмартра, закричала:

– Да оставь ты меня в покое, жалкий холуй!.. Займись лучше ночными горшками герцога!

Служанки знали: только подобное оскорбление могло заставить Гура умолкнуть; и они этим злоупотребляли. Он отступился, трясясь от негодования и бормоча, что считает для себя честью прислуживать господину герцогу, а ее, мерзавку такую, там и двух часов не потерпели бы! После чего набросился на мамашу Перу. Та вздрогнула.

– Так сколько же вам причитается!.. А? Двенадцать франков шестьдесят пять… Да как такое возможно! Шестьдесят три часа по двадцать сантимов за час… Ах, вы еще и четверть часа считаете! Да ни в коем случае! Я вас предупреждал, что оплачиваю только полные часы.

До полусмерти напугав бедную женщину, он так и не дал ей денег и вмешался в беседу своей жены с Октавом. Тот умело перевел разговор на хлопоты, которые причиняет супругам дом, постаравшись таким образом коснуться жильцов. За дверьми, наверное, чего только не происходит! Консьерж со свойственной ему степенностью ответил:

– Всякий занимается своим делом, господин Муре, а чужие – не наша забота… Возьмем, к примеру, то, что выводит меня из себя! Вы только взгляните, только взгляните!

Вытянутой рукой он указал на бредущую под аркой башмачницу, ту самую высокую бледную девицу, что вселилась в дом в самый разгар похорон. Она тяжело ступала, с трудом неся перед собой живот беременной женщины, казавшийся еще огромнее из-за болезненно тощей шеи и ног.

– А что с ней? – наивно спросил Октав.

– Как? Разве вы не видите?.. Этот ее живот! Живот!

Живот приводил степенного консьержа в отчаяние. У этой незамужней девицы живот, который она нагуляла неизвестно где. А ведь когда она в тот день подарила ему, Гуру, монетку, никакого живота и в помине не было, она была плоская как доска! А как же! Разумеется, с таким животом ей здесь ничего бы не сдали! Да вы посмотрите на его размеры, как он растет.

– Вообразите, сударь, – продолжал консьерж, – какая неприятность для меня и домовладельца, когда я заметил. Ей следовало бы предупредить, не правда ли? Можно ли проникать в дом, когда у тебя такое… Но поначалу это было едва заметно и вполне пристойно, так что я молчал. В конце концов, я надеялся на ее благоразумие. Разумеется, я наблюдал, живот рос буквально на глазах, от этого я был в ужасе. А теперь! Вы только взгляните, она ведь даже не пытается утянуться, напротив – распускает его… Скоро уже и в ворота пройти не сможет!

Он с трагическим видом указывал на бредущую к черному входу женщину.

Теперь ему уже казалось, что этот живот отбрасывает тень на строгую чистоту двора и даже на искусственный мрамор и позолоту вестибюля. Живот разбухал, наполняя весь дом своей непристойностью, отчего и стенам словно бы становилось неловко. Он рос и уже одним этим оскорблял нравственность жильцов.