– Мой небольшой приработок, возьми… Долг надо отдать.

И тогда, сидя между отцом, подталкивающим ее коленом, и любовником, который тихонько прикасался ногой к ее башмачку, она почувствовала себя совершенно уверенно. Ее ждет приятная жизнь. Все расслабились и наслаждаются уютным вечером в кругу семьи. По правде сказать, это было как-то странно – видимо, что-то доставило им удовольствие. Только Огюст снова щурился – его опять мучила мигрень; впрочем, после стольких переживаний этого следовало ожидать. Так что около девяти часов он был вынужден откланяться и лечь в постель.

XIII

С недавнего времени Гур заладил бродить по дому с таинственным и встревоженным видом. Жильцы частенько видели, как он, приглядываясь и прислушиваясь, по ночам крадучись обходит с дозором обе лестницы. Его явно беспокоила нравственность дома, он словно бы ощущал, что здесь творится нечто предосудительное, пятнающее прекрасные семейные добродетели этажей и нарушающее холодную наготу двора, сосредоточенный покой вестибюля.

Как-то вечером Октав обнаружил консьержа в темном коридоре, прильнувшим к выходящей на черную лестницу двери, и с удивлением окликнул его.

– Хочу кое в чем удостовериться, господин Муре, – только и ответил тот и отправился спать.

Молодой человек сильно встревожился. Неужто консьерж прознал о его отношениях с Бертой? Может, он следит за ними? В этом доме, где жильцы придерживались самых строгих правил и все подглядывали друг за другом, их связь постоянно наталкивалась на какие-то препятствия. Так что он мог встречаться со своей любовницей лишь изредка. Если она днем выходила без матери, Октав радовался возможности придумать предлог, чтобы покинуть магазин, присоединиться к Берте в одном из отдаленных пассажей и часок прогуляться там с ней под руку. Тем временем с конца июля Огюст по вторникам не ночевал дома – он уезжал в Лион, где имел неосторожность сделаться совладельцем фабрики по производству шелковых тканей, постепенно приходившей в упадок. Однако до сих пор Берта отказывалась воспользоваться этой ночью свободы. Она трепетала перед своей служанкой, опасаясь по оплошности попасть в лапы этой девицы.

В один из вторников Октав и обнаружил Гура возле своей комнаты. Это обострило его тревогу. Он уже с неделю умолял Берту подняться к нему, когда дом уснет. Неужто консьерж догадался? Снедаемый страхом и желанием, раздосадованный Октав улегся в постель. Его любовь росла, превращалась в безумную страсть, и он со злостью подмечал, что ради нее совершает глупые поступки. К примеру, он, прогуливаясь с Бертой в каком-нибудь пассаже, не мог удержаться, чтобы не купить ей какую-нибудь вещицу, которая привлекла ее внимание в витрине. Так, накануне в пассаже Магдалины она с таким вожделением смотрела на шляпку, что он зашел в лавку и сделал Берте подарок: всего-навсего рисовая соломка с веночком из роз, вещица обворожительно простая; но цена в двести франков показалась ему несколько несоразмерной.

К часу ночи он, извертевшись в постели, разгоряченный, уже засыпал, когда его разбудил легкий стук в дверь.

– Это я, – тихо прошептал женский голос.

Берта! Он открыл, в темноте страстно прижал ее к себе. Однако она поднялась к нему не для этого: он зажег погасшую свечу и увидел, что она сильно взволнована. Накануне у Октава не оказалось при себе достаточно денег, чтобы оплатить шляпку; а довольная Берта настолько забылась, что назвала свое имя, и счет прислали ей. Потому-то, опасаясь, как бы назавтра денег не спросили у ее мужа, она, ободренная царившей в доме тишиной и уверенная, что Рашель спит, решилась подняться.

– Завтра утром, да? – взмолилась она, готовясь ускользнуть. – Заплатить надо завтра утром.

Но он снова схватил ее в объятия:

– Останься!

Полусонный, дрожащий, он что-то бормотал, уткнувшись ей в шею, тянул ее в тепло постели. Берта прибежала в одной нижней юбке и ночной кофте; он осязал ее, почти обнаженную, ласкал ее распущенные на ночь волосы, еще теплые от только что скинутого пеньюара плечи.

– Клянусь, через час я отпущу тебя… Останься!

Она сдалась. В жаркой истоме комнаты часы медленно отсчитывали время; и с каждым их боем Октав такими нежными мольбами удерживал Берту, что она бессильно покорялась. И вот около четырех, когда она наконец собиралась уйти, они крепко уснули, обнявшись. Когда они проснулись, в окно лился дневной свет, часы показывали девять. Берта воскликнула:

– Боже мой, я пропала!

Оба растерялись. Еще как следует не открыв сонных усталых глаз, она выскочила из постели и кое-как, на ощупь, испуская ахи и охи, оделась. Октав, тоже в отчаянии, бросился к двери, чтобы не дать ей неодетой выйти в такой час. Она обезумела? Она может с кем-то столкнуться на лестнице, это слишком опасно; следует подумать, найти возможность спуститься незамеченной. Но Берта настойчиво рвалась уйти и снова и снова упрямо стремилась к двери, которую он загораживал. В конце концов он вспомнил о черной лестнице. Что может быть удобнее; она быстренько проскользнет через кухню. Только вот по утрам в коридоре всегда находилась Мари Пишон, и молодому человеку пришла в голову мысль из предосторожности как-то отвлечь ее, чтобы Берта успела убежать. Он торопливо натянул брюки и пальто.

– Боже мой, как же вы долго! – лепетала Берта, которая теперь мучилась в его комнате, словно на костре.

Наконец Октав вышел своим обычным размеренным шагом и с удивлением обнаружил у Мари Сатюрнена, спокойно наблюдающего, как та занимается уборкой. Слабоумный и прежде любил коротать время у нее: она не обращала на него внимания, а он был уверен, что его не погонят. Впрочем, он ей не мешал, она охотно терпела его присутствие; они не разговаривали, но все же это было хоть какое-то общество, и она принималась вполголоса томно мурлыкать свой любимый романс.

– Ах, вы со своим возлюбленным, – заметил Октав, постаравшись спиной заслонить дверь.

Мари зарделась. Что вы, как можно, это же бедный господин Сатюрнен! Он же страдает, стоит случайно прикоснуться к его руке! Да и безумец осерчал. Не желает он быть возлюбленным, ничьим, никогда! Тот, кто посмеет поделиться этими домыслами с его сестрой, будет иметь дело с ним, с Сатюрненом! Удивленному столь неожиданной вспышкой гнева, Октаву пришлось успокаивать его.

Тем временем Берта кралась по черной лестнице. Ей предстояло спуститься на два этажа. На первой же ступеньке она замерла от донесшегося снизу, из кухни госпожи Жюзер, резкого смеха. Дрожа от страха, она остановилась на лестничной площадке возле распахнутого в узкий двор окна. Потом из переполненной зловонной ямы хлынули утренние нечистоты. Раздались голоса: служанки злобно сцепились с малышкой Луизой, обвиняя ее в том, что, когда они укладываются в постель, она подглядывает за ними в замочную скважину. Еще и пятнадцати нет, сопливая девчонка, а уже туда же! Луиза только хохотала в ответ. Она не отрицала, ей известно, какая задница у Адель – о, вы бы только видели! Лиза тощая, как палка, а у Виктории живот впалый, как блюдце. Желая заставить Луизу замолчать, служанки распалились пуще прежнего и осыпали ее самой отборной бранью. И наконец, ожесточенные тем, что оказались друг перед другом в столь неприглядной наготе, надумали отыграться на своих хозяйках и тоже раздеть их в свою очередь. Спасибо, наслушались! Лиза, хоть и худющая, да что она по сравнению со второй мадам Кампардон, вот уж кто живые мощи, мечта анатома; Виктория ограничилась тем, что пожелала всем Вабрам, Дюверье и Жоссеранам мира – если они, конечно, доживут до ее лет – иметь такой же плоский живот, как у нее. Что же до Адель, та ни за что не поменялась бы своей задницей с хозяйскими дочками, вот уж скелеты в юбках, право слово! Берта оцепенела – прямо ей в лицо летели кухонные отбросы; прежде она и не подозревала о существовании подобной сточной канавы и впервые застала челядь, перетряхивающей грязное белье господ, пока те занимаются утренним туалетом.

Но тут раздался голос: