В этой бедственной ситуации Дениза чувствовала себя самой уязвимой и жила в постоянном ожидании увольнения. Тщетно она призывала на помощь все свое мужество, тщетно ободряла себя, стараясь не поддаваться приступам паники: стоило девушке затворить за собой дверь комнатки, как на глаза наворачивались слезы и она с ужасом представляла себе, как ее выбросят на улицу; с дядей она поссорилась, идти ей некуда, и как тогда жить – без гроша в кармане, с двумя детьми на руках? В голове оживали воспоминания первых недель в Париже, и она снова чувствовала себя ничтожным зернышком между мощными жерновами; как же страшно было это бессилие перед гигантской машиной, которая с механическим равнодушием перемалывала все, что в нее попадало! Дениза не строила иллюзий: если в отделе готового платья соберутся увольнять продавщицу, это, конечно, будет она. Со времени прогулки в Рамбуйе товарки девушки, несомненно, настраивали против нее мадам Орели, и та стала относиться к ней с особой строгостью, в которой ясно проглядывала враждебность. Денизе не простили поездку в Жуэнвиль, усмотрев в ней вызов, желание унизить товарок, гуляя на глазах у всех с продавщицей из враждебного отдела. Никогда еще Денизу не третировали на работе так жестоко, и теперь она уже не надеялась завоевать расположение своих товарок.
– Да не переживайте вы так! – утешала ее Полина. – Все они просто дуры набитые, строят из себя бог знает что…
Но именно эти надменные замашки и внушали робость бедной девушке. Почти все продавщицы, ежедневно имевшие дело с богатыми покупательницами, перенимали у них великосветские манеры и в конце концов образовывали какую-то странную прослойку, нечто среднее между работницами и зажиточными дамами, хотя под их умением элегантно одеваться, под заимствованными манерами и фразами часто проглядывало темное невежество, разбавленное бульварным чтивом, напыщенными театральными тирадами и прочей пошлостью парижских улиц.
– Послушайте, а у растрепы-то есть ребенок! – провозгласила однажды Клара в начале рабочего дня. И, заметив удивление продавщиц, пояснила: – Я своими глазами видела ее вчера вечером на бульваре, она гуляла с малышом… Уж не знаю, где она его прячет.
Прошло два дня, и Маргарита, вернувшись в отдел после обеда, объявила во всеуслышанье:
– Вы не поверите: я видела любовника растрепы! Представляете – простой рабочий! Да-да, обыкновенный мастеровой, чумазый такой, белобрысый; он высматривал ее в окно магазина!
Теперь все стало ясно: Дениза завела любовника-рабочего и скрывает внебрачного ребенка где-то в их квартале. Девушку вконец извели грязными намеками. Когда она наконец поняла их мерзкую суть, то смертельно побледнела и с трудом выдавила:
– Да это же мои братья!
– Ну еще бы, конечно братья! – повторила Клара со злорадной усмешкой.
Пришлось вмешаться мадам Орели:
– А ну-ка, замолчите, сударыни, лучше смените вот эти этикетки… За стенами магазина мадемуазель Бодю вольна вести себя как угодно, лишь бы здесь усердно работала.
Эти скупые слова, сказанные вроде бы в защиту Денизы, тем не менее прозвучали осуждающим приговором. И тщетно бедная девушка что-то невнятно лепетала, пытаясь оправдаться, словно ее обвинили в преступлении. Окружающие только смеялись над ней, пожимая плечами, и эта жестокость ранила ее в самое сердце. Делош, узнавший об этом, пришел в такое возмущение, что собрался надавать пощечин девицам из отдела готового платья; его остановило только одно – боязнь еще больше скомпрометировать Денизу. Со дня их встречи в Жуэнвиле он питал к ней смиренную любовь, горячее, почти благоговейное чувство, которое выражалось в его по-собачьи преданном взгляде. Никто не догадывался об их взаимной склонности, иначе обоих подняли бы на смех, но это не мешало Делошу мечтать о том, как он поколотит любого обидчика, который осмелится поносить девушку в его присутствии.
Отчаявшись доказать свою невиновность, Дениза решила молчать. Слишком уж унизительно было оправдываться, ей все равно никто не верил. И когда девушка слышала в отделе очередной грязный намек на свой счет, она отвечала на это только пристальным взглядом, спокойным и грустным. Впрочем, Денизу сейчас угнетали не столько обиды, сколько материальные заботы. Жан по-прежнему ввязывался в безумные любовные авантюры, одолевая сестру просьбами о деньгах. Ни одна неделя не проходила без того, чтобы он не посвятил ее в очередную историю в подробном послании на нескольких страницах; когда привратник магазина вручал Денизе эти конверты, надписанные крупным прыгающим почерком, она спешила сунуть их в карман, иначе девицы разражались деланым хохотом и напевали непристойные песенки. Спрятавшись под каким-нибудь предлогом в укромном уголке, девушка с трудом разбирала каракули брата и приходила в ужас, воображая, что на сей раз бедняга Жан действительно погиб. Она искренне верила любым его измышлениям, любым, самым невероятным историям, а ее неопытность в таких делах делала грозившую опасность еще страшнее. Жан просил то сорок су, дабы избавиться от ревнивой любовницы, то пять или шесть франков, которые могут спасти честь бедной девушки, а иначе ее убьет суровый отец. Поскольку ни жалованья, ни премий на все это не хватало, Денизе пришло в голову поискать какой-нибудь приработок в вечерние часы. Она открылась Робино, который со времени их встречи у Венсара относился к ней с неизменной симпатией, и он поручил ей шитье галстуков-бабочек, по пять су за дюжину. Вечерами, с девяти до часу ночи, девушка могла сшить десять дюжин, что приносило ей тридцать су, из коих нужно было еще вычесть четыре за свечку. Но зато оставшиеся двадцать шесть шли Жану, и его сестра не только не жаловалась на усталость, но еще и почитала себя счастливой, если бы злая судьба не нанесла ее бюджету очередной удар. Когда Дениза в конце месяца пришла в мастерскую, где шили галстуки, то увидела замок на двери: владелица разорилась, и это банкротство лишило девушку восемнадцати франков тридцати сантимов – солидной суммы, на которую она рассчитывала всю неделю. Перед этим несчастьем меркли даже гадкие интриги ее сослуживиц.
– Вы что-то очень уж грустны, – сказала Полина, случайно встретив Денизу перед мебельным отделом. – Может, вам нужна помощь, так вы скажите.
Но Дениза уже и без того задолжала Полине двенадцать франков. И она ответила, улыбнувшись через силу:
– О, спасибо, просто я не выспалась… ничего страшного.
Это было двадцатого июля, в самый разгар паники, вызванной увольнениями. Из четырехсот служащих Бурдонкль уже уволил пятьдесят, и ходили слухи, что новые репрессии не заставят себя ждать. Однако Дениза и думать забыла об этой угрозе – она трепетала от страха перед очередным приключением Жана, куда более ужасным, чем все предыдущие. В тот день ей нужно было любой ценой раздобыть пятнадцать франков – единственное средство спасти брата от мести ревнивого мужа его пассии. Накануне она получила от него первое письмо с рассказом об этой драме; за ним последовали еще два, и второе из них Дениза как раз дочитывала в тот момент, когда подошла Полина; в нем Жан уверял, что без этих пятнадцати франков его ждет верная смерть. Девушка тщетно пыталась найти выход из положения: она уплатила за пансион Пепе два дня назад и взять назад часть денег было невозможно. Несчастья сыпались на нее одно за другим: Дениза надеялась все-таки получить свои восемнадцать франков тридцать су, обратившись к Робино, который, может быть, разыщет хозяйку мастерской, но Робино как раз отправили в двухнедельный отпуск, и он пока не вернулся, хотя его ждали еще накануне.
Однако Полина, как истинная подруга, продолжала настойчиво расспрашивать Денизу. Обычно девушки встречались именно здесь, в дальнем углу галереи, чтобы поговорить хоть несколько минут, настороженно оглядываясь. Внезапно Полина махнула рукой, делая знак бежать: она заметила белый галстук инспектора, выходившего из отдела шалей.
– Уф, слава богу, это всего лишь старик Жув! Не понимаю, почему он всегда усмехается, когда видит нас с вами… На вашем месте я бы его побаивалась, слишком уж он липнет к вам. А на самом деле сущий сторожевой пес, чума, а не человек; командует нами, как своими солдатами!
