– Господи, куда же мне?.. – пролепетала бедняжка, сама не своя от волнения.

И тут ей пришло в голову, что наверху есть дверь, ведущая к комнатам продавщиц. Правда, для этого требовалось пройти через весь магазин, но она предпочла такой путь, хотя галереи были погружены в темноту. Газовые рожки не горели; одни только масляные лампы, подвешенные кое-где к ветвистым люстрам, испускали слабенький желтоватый свет, подобный мерцанию фонарей в шахтах, бессильному перед мраком. По стенам метались гигантские тени, мешавшие ясно разглядеть груды товаров, которые принимали в этой полутьме устрашающие формы обрушенных колонн, притаившихся зверей, лиходеев в засаде. Тяжкое безмолвие, перемежаемое какими-то приглушенными вздохами, делало темноту еще более угнетающей. Тем не менее Дениза поняла, где она находится: слева располагался бельевой отдел, и от товаров шел бледный отсвет – такой же иногда летними вечерами исходит от домов. Девушка все же решилась пересечь холл, однако ей преградили путь кипы индийского ситца, и она сочла, что удобнее пройти через секции трикотажных, а затем шерстяных изделий. Там ее в первый миг напугал громогласный храп Жозефа, приказчика, уснувшего за коробами с товарами для траура. Дениза бросилась в холл, чья стеклянная крыша пропускала хоть какой-то свет: сейчас это помещение, где все замерло, казалось непомерно огромным и пугающим, как ночной собор; разбросанные по полу деревянные метры напоминали опрокинутые распятия. Теперь девушка уже бежала. В галантерее и в отделе перчаток она чуть было не наступила на спящих сторожей и вздохнула с облегчением лишь в тот момент, когда отыскала лестницу. Однако миг спустя, возле отдела готового платья, она замерла от ужаса, заметив неверный свет приближавшегося фонаря: это двое пожарных делали обход магазина, отмечая свой маршрут на контрольных указателях. Дениза стояла не двигаясь, ничего не понимая; потом с испугом увидела, как они прошли через отделы шалей, обивочных тканей и белья, производя какие-то странные манипуляции – со скрежетом отпирая двери, опуская железные шторы резко, точно нож гильотины. Когда пожарные приблизились, девушка бросилась было за прилавок секции кружев, но оттуда ее заставил выскочить в соседнюю дверь мужской голос. Он принадлежал Делошу – юноша ночевал прямо в своем отделе, на узкой железной койке, которую раскладывал каждый вечер; сейчас он лежал с открытыми глазами, все еще перебирая в памяти сладостные воспоминания о загородной вечерней прогулке.

– Как!.. Это вы, мадемуазель? – воскликнул Муре, на которого Дениза наткнулась, взбежав по лестнице; в руке он держал тоненькую свечку.

Девушка невнятно пробормотала, что она забыла одну вещь в своем отделе, но Муре и не думал сердиться, он смотрел на нее, как обычно, со смесью отеческого участия и любопытства.

– Значит, у вас было разрешение пойти в театр?

– Да, господин Муре.

– Ну и как вы развлеклись?

– Я ездила за город.

Это его рассмешило. Затем он спросил, многозначительно подчеркнув это слово:

– Одна?

– Нет, господин Муре, с подругой, – ответила Дениза, залившись краской стыда при мысли о том, что́ он, без сомнения, имел в виду.

Муре замолчал, но продолжал разглядывать девушку, ее скромное черное платьице, ее шляпку, украшенную всего лишь голубой ленточкой. Неужели эта робкая дикарка когда-нибудь превратится в хорошенькую девушку? От нее веяло свежим деревенским воздухом, и сейчас она выглядела очаровательной со своими пышными, растрепанными волосами. А он, который уже полгода обращался с ней как с неразумным ребенком и время от времени давал советы, движимый коварным желанием провести эксперимент, увидеть, как женщина взрослеет и развращается в Париже, теперь уже не смеялся, а испытывал непонятное чувство удивления и робости, смешанное с умилением. Ну конечно, у нее есть возлюбленный, иначе она не похорошела бы так сразу. И при этой мысли Муре почудилось, что любимая пичужка, которую он холил и лелеял, больно, до крови, клюнула его в палец.

– Доброй ночи, – прошептала Дениза и, не дожидаясь ответа, побежала вверх по лестнице.

Муре не ответил, он посмотрел ей вслед. И пошел к себе.

VI

Начинался летний мертвый сезон, и «Дамское Счастье» охватила паника. По всем отделам пронеслась волна массовых увольнений – дирекция «чистила» магазин, где в жаркие дни июля и августа почти не было покупательниц.

Каждое утро Муре, делавший обход магазина вместе с Бурдонклем, подзывал к себе начальников отделов, которым зимой приказывал нанимать побольше продавцов, лишь бы не пострадала торговля, с тем чтобы позже оставить на работе только самых опытных. Теперь же требовалось сократить расходы, выбросив на улицу чуть ли не треть персонала; при этом, разумеется, сильные пожирали слабых.

– Послушайте, – говорил хозяин, – у вас тут много лишних людей, они вам ни к чему… Не можем же мы держать на работе бездельников. – И если начальник отдела колебался, не зная, кем пожертвовать, добавлял: – Устраивайтесь как хотите, но шестерых продавцов вам хватит за глаза. А в октябре наберете новых, вон их сколько шатается по улицам без работы!

Впрочем, увольнениями занимался в основном Бурдонкль. Именно из его тонкогубого рта вылетали роковые слова «Пройдите в кассу!», падавшие на несчастных, как нож гильотины. Любая мелочь становилась предлогом для увольнения. Он прибегал к вымышленным причинам, пользовался самыми ничтожными оплошностями. «Я видел, как вы сидели; пройдите в кассу!»; «Вы мне перечите? Пройдите в кассу!»; «У вас башмаки не начищены; пройдите в кассу!». Даже самые храбрые дрожали от страха при виде опустошений, которые он оставлял за собой. Затем Бурдонкль, убедившись, что его метод недостаточно эффективен, прибег к другой ловушке, которая помогла ему в несколько дней без труда уволить множество заранее приговоренных продавцов. С восьми часов утра он стоял в дверях магазина, с часами в руке, и при трехминутном опоздании запыхавшихся молодых людей сражало неумолимое «Пройдите в кассу!». Этот метод действовал быстро и безотказно.

– Ну и мерзкая же у вас физиономия! – сказал он однажды невезучему приказчику, раздражавшему его своим кривым носом. – Пройдите в кассу!

Редким счастливцам предоставляли двухнедельный отпуск без содержания, это был более человечный способ сократить расходы. Впрочем, большинство служащих покорно воспринимали это временное бедствие, ставшее привычным и неизбежным. С момента прибытия в Париж все они вертелись как могли: начинали обучение в одном месте, заканчивали в другом, подвергались увольнениям или уходили сами, улучив удобный момент, ради собственной выгоды. Фабрика прогорала – и рабочих лишали куска хлеба; бездушная машина продолжала работать, но лишние шестеренки безжалостно выбрасывали вон – кому придет в голову благодарить железо за оказанные услуги! Горе тем, кто не сумел урвать свою долю прибыли!

Теперь во всех отделах только и было разговоров что об увольнениях. Каждый день начинался с новых печальных историй. Имена уволенных продавцов называли, как имена умерших в разгар эпидемии чумы. Особенно пострадали отделы шалей и шерстяных изделий: семеро уволенных только за одну неделю. Потом разразилась драма в бельевом: какой-то покупательнице стало дурно и она обвинила продавщицу, которая ее обслуживала, в том, что от нее несет чесноком; несчастную тут же уволили, хотя эта вечно голодная девчушка всего лишь подъедала за прилавком хлебные корки, брошенные другими девушками. Дирекция магазина, потакавшая малейшим капризам клиенток, безжалостно расправлялась со своими служащими – виноваты были всегда они, и никакие извинения не принимались: с этими бедолагами поступали как с пришедшими в негодность деталями, вредившими работе механизма торговли, а коллеги уволенного покорно склоняли головы, не смея встать на его защиту. В этой панической обстановке каждый дрожал только за себя: Миньо, который однажды в нарушение правил выходил из магазина со свертком, спрятанным под рединготом, чуть было не попался с поличным и уже посчитал себя уволенным; Льенар, чья леность была общеизвестной, как-то задремал стоя между двумя тюками английского бархата и попался на глаза Бурдонклю; его спасло лишь высокое положение отца. Особенно тревожились супруги Ломм, каждое утро ожидая известия об увольнении их сына Альбера: дирекция была очень недовольна его работой в кассе, куда к нему то и дело наведывались знакомые женщины; мадам Орели уже дважды пришлось вступаться за него.