Мощная антиамериканская паранойя, которая наблюдалась в Кремле в конце нулевых, немного стихает, особенно после того, как администрация Обамы отменяет прежние планы Буша по развертыванию системы ПРО в Европе с созданием баз в Польше и Чехии.

Впрочем, уверенность Путина в том, что американцы так или иначе планируют лишить его власти, не ослабевает. Поскольку Путин ищет доказательства этого, то он невольно видит их повсюду. В 2010 году начинается «арабская весна»: «цветные революции», которых российский лидер так боялся на постсоветском пространстве, теперь захватывают Ближний Восток. Жители Туниса, Египта, Йемена и Ливии, вооруженные соцсетями и смартфонами, выходят на улицы и свергают своих диктаторов.

Из-за «арабской весны» даже происходит ссора между премьером Путиным и его ставленником президентом Медведевым. Президент публично поддерживает смену власти в Ливии, а премьер видит в этом признак неповиновения. Ему кажется, что это почти локальная революция: не иначе более молодой Медведев, любитель соцсетей и айфонов, замыслил маленькую «арабскую весну» в Кремле и скоро осмелится подумать о неподчинении своему личному диктатору. Путин предотвращает этот микромятеж: в сентябре 2011-го Медведев объявляет, что не пойдет на второй срок, а вернет власть Путину.

Сами события в Ливии, где в октябре 2011 года толпа жестоко убивает свергнутого диктатора Муаммара Каддафи, снимая происходящее на видео, производят на Путина большое впечатление — он еще сильнее убеждается, что свою власть надо защищать, а не то его постигнет та же судьба.

В декабре 2011 года сначала в Москве, на Болотной площади, а потом по всей России начинаются массовые уличные протесты против фальсификаций на парламентских выборах, но Путин уверен, что эти митинги инспирированы Западом. Более того, он полагает, что это заговор, организованный госсекретарем США Хиллари Клинтон. Ему докладывают, что Госдеп США нарочно не стал распылять финансирование российских НКО, а дал довольно крупную сумму организации «Голос», которая занимается наблюдением за выборами. Именно американские деньги, уверен Путин, и подтолкнули россиян к протестам. США так пытаются помешать его переизбранию и осуществить «цветную революцию». И этого Путин не простит ни американцам, ни лично Хиллари Клинтон.

Владимир Путин увольняет своего прежнего стратега Владислава Суркова, который не воспрепятствовал проникновению «оранжевых» технологий в Россию, и ставит на его место другого, куда более консервативного политтехнолога Вячеслава Володина. Он также меняет вектор электоральной политики. Его позиция теперь: не имеет смысла заигрывать с интеллигенцией, не нужно пытаться понравиться среднему классу. Ставку надо делать на простых работяг из регионов. На тех, кто хочет видеть Россию могущественной, кто ностальгирует по Советскому Союзу и кто мечтает жить в великой империи, которую боится весь мир.

Я в тот момент возглавляю телеканал «Дождь» — одно из самых популярных оппозиционных СМИ России тогда. Мы освещаем все протестные митинги — или, как говорят чиновники, помогаем Госдепу их организовывать. Зимой 2012 года я абсолютно уверен, что Путину у власти остается всего несколько месяцев — гражданское общество в России окрепло, он не сможет его задавить. Я, кажется, уже испытываю то самое чувство, которое впервые ощутил в Киеве на Майдане, 26 декабря 2004 года.

Ленинская Русь

1935 год, советский ученый Борис Греков пишет историческое исследование. Ему 53 года, и он очень боится. У него еще свежи воспоминания о тюрьме — он отсидел всего месяц, но успел попрощаться с жизнью. Грекова обвиняли в том, что в Гражданскую войну он служил у Врангеля. На самом деле Греков, конечно, не воевал: когда Врангель контролировал Крым, Греков был профессором в университете Симферополя и преподавал историю. Но главное — он произнес на приеме в честь Деникина тост о «светлых рыцарях, борющихся против черной рати большевиков». Этого достаточно, чтобы оказаться в списках «врагов народа».

Греков далеко не единственный репрессированный в те годы историк. В 1930-е в СССР расследуется так называемое академическое дело: судят историков, которые якобы создали тайную организацию «Всенародный союз борьбы за возрождение свободной России» с намерением свергнуть советское правительство. Организация полностью придумана следователями — но некоторые ученые под пытками сознаются в том, что она существовала.

Кампания против историков-вредителей распространяется по стране. В Украине она дополняется поиском националистов. В 1931 году 65-летний Михаил Грушевский, бывший председатель украинской Центральной рады, а теперь просто член советской Академии наук, понимает, что он неизбежно окажется жертвой. Уже организованы публичные слушания, на которых его клеймят как мелкобуржуазного ученого, контрреволюционера, извращающего советскую историческую науку. В марте 1931 года его отстраняют от преподавания — он прощается со студентами и уезжает из Киева в Москву. Его вызывают на допрос, в орган, который тогда называется ОГПУ, позже он будет переименован в НКВД, а потом в КГБ. И вскоре арестовывают по обвинению в создании тайной украинской националистической организации. Правда, уже через несколько дней обвинение снимают — по одной из версий, за ученого заступается Лазарь Каганович, правая рука Иосифа Сталина, бывший глава Советской Украины, недавно переведенный в Москву. Но Грушевский продолжает регулярно ходить на допросы в ОГПУ.

«Историческое дело» в конце концов спускают на тормозах — несмотря на всю тяжесть обвинений и на якобы вскрытые следствием ужасающие подробности деятельности подпольных организаций, ученых, которые будто бы их возглавляли, в большинстве случаев приговаривают максимум к ссылке. Правда, некоторые из них в этой ссылке умирают. Грушевскому, арестованному на несколько дней по «делу украинских националистов», и Грекову, просидевшему месяц по «делу историков», везет больше других.

Грушевскому тем не менее не разрешают вернуться в Киев, он остается в ссылке, в Москве, но раз в год за счет государства ездит в санаторий в Кисловодск. Именно там в октябре 1934 года он тяжело заболевает. Умирая, он говорит жене: «Когда меня не будет, не оставайся с большевиками, уезжай в Галицию».

Греков, конечно, знает о гибели в ссылке своих коллег-историков из-за ложных обвинений и о смерти Грушевского. И вот на таком фоне он работает над новой версией истории России и Украины, которая должна быть в рамках марксистской теории. Грекову поручено создать новый канон: как следует воспринимать древнюю историю через призму учений Маркса и Ленина; СССР — это идеологическое государство, там все должно соответствовать догмам марксизма.

Знает ли Греков о том, что происходит в это время в Украине? Он сам оттуда родом — историк появился на свет на родине Гоголя в Миргороде, под Полтавой. В начале 1930-х население Украины массово голодает, но ни одна советская газета об этом даже не упоминает. А чиновники из Москвы, приезжая, например, в Харьков или в Киев, выходят с вокзала и спокойно идут в свои служебные машины, не замечая трупов вдоль дорог. Ведь настоящие коммунисты умеют смотреть по сторонам так, чтобы мертвые не попадали в их поле зрения.

Скорее всего, Греков знает о том, что происходит, — вся страна полнится слухами о голодающих крестьянах, которые вымирают целыми деревнями. В 1935 году он заканчивает книгу под названием «Феодальные отношения в Киевском государстве». Он доказывает, что в IX—XII веках существовала некая «Киевская Русь» — и это вовсе не Украина, а общая колыбель русского, украинского и белорусского народов. Для Грекова Киевское княжество — это протоимперия, там зародилась «империя потомков Рюрика», то есть будущая Российская империя — что-то наподобие «империи Карла Великого» в Западной Европе. Умение уловить дух времени вознаграждается — в 1935-м Греков избирается членом Академии наук СССР.