Натолька стоит под окном знакомого дома и через узкую щель в занавеске ведет наблюдение за любимой Зойкой. Она, верно, ждет, когда все домашние заснут и, потихоньку открыв калитку, выйдет к нему, и они растворятся в объятиях ночи.
Вот стоит он, опершись руками о бревенчатую стену дома, за спиной старая, толстая береза, на ней птички спят. Натолька боится шевельнуться. Так и стоит, вспоминая, как с Зойкой за поселком гуляли, держась руками друг за друга, удерживая равновесие, ходили по рельсам железной дороги.
Однажды невеста остановилась и говорит:
– Натоль, а ты ради меня эту рельсу поднимешь?
– Вот эту длинную, что ли?
– Да!
– Ого! Оно, конечно, ради тебя я подниму что угодно, но я же не стахановец, чтобы рекорды ставить!
– Ты ради меня даже рельсу не хочешь поднять, а говоришь – люблю!
– Зоинька, ну что ты обижаешься на меня, я ведь эту рельсу не терял, пусть она тут лежит, ее, наверно, краном положили. Ну что ты, миленькая, в самом деле, – ворковал Натолька.
Как-то в депо он слышал от мужиков, что женщины хороши кто умом, кто красотой, а кто просто серединой. Примеряя смысл тех слов к Зойке, Натолька не может определиться, чем она хороша, но сердце его готово выпрыгнуть, когда он касается ее губ.
До слуха ухажера из дому донесся скрипучий голос тетки Анны – матери невесты:
– Ты уж, поди, замуж за него собралась?.. Нашла жениха, мать-то у него больная, лежачая и самого соплей перешибешь!
За спиной послышались шаги. Натолька оглянулся и ахнул, возле него, как приведение, стоит его мать Дуня. Лицо ее в ярости, голос громкий, а в руках палка.
– Вот ты где шляешься, бродня, опять тут под окнами спишь? Марш домой сию минуту.
Натолька уныло бредет по Заозерной, самой зеленой и красивой улице поселка в сопровождении конвоира – родной матушки Дуни.
В холодном небе вселенной сорвалась звездочка и растаяла, будто ее и не было никогда, а на земле у яркого огня, не загадывая о судьбе, веселится беспечная молодость. Но всегда приходит осень, ветры жизни сорвут красоту нарядов и душа голосом старой виолончели запоет об одиночестве, прося нежности и тепла.
Песни Марии
Луч поднявшегося над лесом солнца пробился сквозь узорчатую вышивку занавески и осветил на стене лик иконы Божьей Матери.
Лицо Богородицы печально. Взгляд ее устремлен на лежащую в постели старую женщину, рука которой, казалось, безжизненно свисает до пола. Лицо бледное, восковое.
Но вот солнце нежно коснулось ее лица, с животворной настойчивостью уперлось в глаза, и глаза открылись. Лицо чуть порозовело. Старушка, приходя в себя, попыталась встать. И это ей удалось.
Сидя на постели в ночной рубашке и наклонив голову, она клюшкой подтянула к себе шлепанцу, глянула на больные, в синих венах, ноги, тихо заговорила:
– Ноженьки, ноженьки, да что же это с вами?.. Я раньше такая сильная, здоровая была, а теперь – вот что!
– Мария Григорьевна! – позвала ее сноха Маргарита, – идемте кушать!
Мария, надев теплый халат, помолилась на образа и, медленно ступая по половицам, направилась к умывальнику.
– С добрым утром, мама, – приветствует сноха. – Как спалось?
– С добрым утром… Да какой там сон! Всю ночь по деревне Еникеево бродила. Подругу молодости там встретила, вот и гуляли с ней до утра. На одной улице на нас гуси напали, а тут молодые парни появились и отогнали их. Нет-нет, всю ноченьку глаз не сомкнула.
Мы с женой переглянулись и не удержались от смеха. Солнце набирало силу. С крыши зазвенела веселая капель. За окном бойко чирикали воробьи.
– Ну, слава Богу! – обрадовалась мать. – Дождались весны! Скоро будет тепло. Я по зеленой лужайке соскучилась… Работы в хозяйстве прибавится, я и помочь-то ничем не могу, ведь девятый десяток давно разменяла. Подруги мои уж давно на погосте…
Воскресный завтрак, когда вся семья за столом и спешить некуда, нетороплив. И я, зная, что последует, спрашиваю:
– Мам, а чего это ты каждую ночь повадилась с подружками гулять? Не оттого ли ноги-то болят?
Ну да, так и есть: старушка сразу ударилась в воспоминания.
– Ноги-то я с детства натянула да застудила. Во время войны мы с девчонками на подсочке леса работали, живицу собирали. У нас бригада была: Настя Плеханова, Ольга Дренева, Лена и Еня Маршевы, Нюра Упорова, Еня Кирова, Клавдя Гусева. И вот весной в самое половодье нас из лесу перевели на связку плотов. Возле кордона Собачья Нора в заливное озеро всю зиму лошадьми сосновые бревна возили, пока воды не было, весной вода подымается высоко, бревна на плаву, их надо связывать в плоты для отправки по Ветлуге. В те времена ни проволоки, ни тросов не было. Бревна вязали березовыми да ивовыми ветками. Здоровых мужиков на фронт позабирали, остались старики, а у них ноги больные. Тогда из молодых мужиков только Паша Телешов жил на кордоне, да и он был нездоров.
Работники-то собрались, смотрят, как холодные волны бревна качают, а вички пронести да положить на них некому. Стоят, топчутся на месте, никто не хочет лапти мочить. Тогда у нас резиновой обуви не было. А начальник кричит: «Работать будете или как?» А я смелая была, подтянула лямки на лаптях, схватила охапку вичек и побежала по бревнам. Донесла одну ношу, другую – всю кучу перетаскала. После этого старики пошли бревна связывать.
Сижу я, из носков и портянок ледяную воду выжимаю, а начальник подошел и говорит: «Ну, Мария, ты герой в алых лентах!»
На следующее утро подает большой сверток.
– Что это?
– А ты разверни!
Я развернула и ахнула – там туфли из черной кожи, две пары чулок и другая одежда. Я одну пару чулок своей подруге Насте подарила. А начальник, как в воду лезть, теперь только меня посылал. Все так и называл: герой в алых лентах. Бывало, бревно отобьет волной, мы с Настей садимся в лодку, догоним, зацепим багром и тащим к месту сплотки. Весело нам, гребем да песню поем:
Мы на лодочке катались,
Золотистой, золотой.
Не гребли, а целовались,
Не качай, брат, головой.
В лесу, говорят, в бору, говорят,
Растет, говорят, сосенка,
Слюбилася с молодчиком
Веселая девчонка.
Все вокруг в весенних красках: и вода, и небо, и леса будто бы разрисованы нежно. Маленькие птички щебечут, дикие утки крякают, в реке рыба плещется, а на берегу на самой высокой сосне кукушка распевает.
Не кукуй, горька кукушка,
На осине проклятой,
Сядь на белую березу,
Прокукуй над сиротой.
Ты, говорит, ходи, говорит,
Ко мне, говорит, почаще.
Ты, говорит, носи, говорит,
Пряников послаще…
Молодые мы были, здоровье тогда не берегли, не думали, что потом все скажется.
Затем ее воспоминания перенеслись на довоенный период.
– Батюшка наш, Григорий Дмитрич, сильным был, работящим. Все домашнее на нем! Матушка-то наша, Анна Ивановна, родила нас пятерых, Николая, меня, Сашу, Алексея и Нину, да и слегла на долгие годы. Отец раскорчевал от пней землицы возле Ветлуги, рожь посеял, просо, картошку и собрал хороший урожай. А осенью пришли к нам восемь человек во главе с Семой Прытковым да Климом Филатовым, все они наши, анчутинские, только Полина Николаевна Г анзина была с Ленинского. И давай нас кулачить! А все оттого, что урожай отец вырастил вне колхоза. Не пришли ведь весной в колхоз агитировать, а пришли осенью, на все готовое. Отобрали восемьдесят мешков ржи, двух поросят, корову увели, проса шесть мешков. Все это описали от имени советской власти.
