— Армяне.

— Все?

— Да.

— А вон те?

— Тоже армяне.

— А те, что возле театра?

И они были армяне, и те, что стояли вокруг фонтана, — все, все, кто шел по большой центральной улице.

Сароян перекрестился.

— Просто невероятно! Столько армян собралось вместе…

Сароян умер в 1981 году. Тогда Вардгес Петросян, секретарь Союза армянских писателей, ездил в Соединенные Штаты Америки, где вскрывали завещание Сарояна. В нем оказалось одно условие: чтобы часть его праха похоронили в Армении. В последние годы он несколько раз приезжал к себе на родину, изъездил ее вдоль и поперек. Может быть, он сам выбрал место для захоронения. Во всяком случае, могила его в Ереване. Однажды, когда мы проезжали по центру столицы, указывая на парк, Вахэ сказал: «Там…» «Там» Сароян навеки останется с Арменией.

В тот день, когда мы собирались ехать в Сардарапат, нам представилась возможность осмотреть как следует столицу Армении. Некоторые ее жители — первое поколение ереванцев, те, у кого отцы были убиты, скажем, в Сардарапате или погибли где-нибудь в турецкой Армении, а дети, попав сюда, начали свою жизнь вместе с жизнью этого города. Поэтому они теперь как старые музейные смотрители с ключами на поясе. Их просишь о чем-то, и они снимают с пояса нужный ключ.

Несмотря на свою древность, Ереван — новый город. На холмах Арин-Берд и Кармир-Блур перед последней войной и после нее при раскопках обнаружили развалины древней крепости и жилища ассиро-вавилонской эпохи, когда процветало и простиралось до этих земель древнее царство Урарту. «Было место пустынное, и я сотворил здесь великие дела», — говорится в надписи, найденной на вершине Арин-Берда. Она позволила установить время возникновения Еревана, 782 год до нашей эры. Но с тех пор и до 1920 года история протекала здесь так же, как воды реки Раздан, которая, вытекая из озера Севан, смешивается с водами Аракса и затем Каспийского моря. Сохранилось несколько древних церквей и мостов. До сих пор здесь стоит много маленьких купеческих домиков прошлого века. Судя по ним, торговля не слишком процветала. Ереван — дитя современной Армении, о чем свидетельствует его архитектурный паспорт.

Это город со своим лицом, которое сразу не разглядишь. Сближение приходит поздней, когда свыкаешься с общими признаками больших городов: асфальтированными улицами, бетонными коробками огромных зданий, особенно если оказался там летом и солнце палит, словно и оно из раскаленного цемента. Но когда ходишь по Еревану, бетонные громады постепенно размыкаются, отступают, а где-то, слава тебе господи, пропадают. И становится легче дышать, когда глаз останавливается на зеленом овраге с пятью домиками здесь, тремя там, — старыми низенькими домиками, оставшимися от деревень, сбегавших когда-то вниз по оврагу. А потом, если остановишься и замрешь, увидишь ежа, пробирающегося по асфальтовому коридору, и опять перед тобой незнакомая, но легко угадываемая армянская природа: каменистая скала, несколько старых деревьев — оттесняют цемент. Кое-где небольшие рощицы. Радует вид горных склонов, хотя это монолитный камень, как на наших прекрасных Турковунья. И хочется крикнуть: «Оставьте все как есть, не стройте больше ни жилых домов, ни больниц, ни школ! Сохраните овраги, ущелья и склоны, пусть живут и дышат, не прячьте их за строениями!» Ведь понимаешь, что и здесь дошли до опасной черты: в Ереване обилие домов, населения — более миллиона, треть всей Армении, и я видел, как по субботам и воскресеньям ереванцы едут за город, на природу.

Я говорил о массе цемента. Это не совсем так. У армян в изобилии строительный камень: гранит, черный камень и главным образом туф, мягкий, легко поддающийся обработке. Возьмешь в руки кусочек туфа, а он еще теплый, от него исходит дух, как от свежего хлеба. Из туфа в основном и построен Ереван. Розовый, серый, черный, он сверкает на солнце и придает городу своеобразный колорит. Ереван впечатляет своими красками. У армянских камней богатая цветовая гамма, особенно красивая на фоне деревьев и травы при меняющемся освещении дня и ночи. В камне особая выразительность, как и в резких звуках армянской речи.

В Ереване есть красивые здания, их стоит посмотреть. Город, к счастью, попал в руки талантливых людей, которые, увидев, что их соотечественники собираются строить свой дом, съехались и стали работать, чтобы создать город, страну, государство. Они привезли сюда и свои святыни. Строили дома, сажали деревья, создавали памятники. В ереванских названиях, как и всюду в Армении, господствует слово «нор» — «новый»: Нор-Себастья, Нор-Зейтун, Нор-Бутанья, Норагюх и так далее. Так же у нас: Неес-Иониес, Неес-Смирнес, Неа-Гераклия. И многие из тех, кто в двадцатые-тридцатые годы планировал, строил, созидал, остались в городе памятниками в бронзе и камне. А есть и такие, кто не жил в Ереване, но и сюда дошла их слава и искусство, которые помогли ереванцам наладить жизнь. Перед войной привезли из Парижа в Ереван прах великого армянского композитора Комитаса. Ему поставили памятник и создали парк-пантеон, носящий его имя. Этот гениальный человек дал хлеб духовный своей родине.

Перед оперным театром — памятник композитору и дирижеру А. Спендиарову, неподалеку — поэту О. Туманяну.

В больших городах мира есть памятники, сооруженные как бы по одному шаблону к какому-нибудь юбилею. И хотя их стоит много, будь то даже огромные всадники, они никого не увековечивают и теряются в тучах пыли, шуме, напряженном автомобильном движении, не живут в человеческой памяти, не преображают окружающего пейзажа. Проходишь мимо и не замечаешь их. Еще издали что-то говорит тебе об их незначительности. Я не имею в виду лиц, которых не уважаешь, лиц, недостойных увековечения. Их-то как раз замечаешь. Но и в чужих странах, чьей истории не знаешь, подлинное искусство впечатляет, завораживает. А если в огромном массивном памятнике нет величия и вдохновения, то он напоминает декорацию, оперетту… Монументальное искусство носит иногда, я бы сказал, опереточный характер.

Памятники Еревана, все, что я видел, величественны и монументальны. В них своя атмосфера, благородство, мужество, яркая индивидуальность. И хотя их много, перед каждым останавливаешься, каждый говорит тебе о чем-то, будь то задумчивый поэт, древний или современный военачальник, ученый или коммунар. А ведь если подумать, у армянской скульптуры нет больших традиций, ее затмило декоративное искусство, тонкая обработка деталей.

Восхищает и выбор места для памятника, который обычно прекрасно сочетается с окружающим пейзажем и воспринимается как его выразительная деталь. Так создаются любовь и уважение к этим гранитам, бронзам, крепнет национальная гордость. Поэтому армянин берет своего друга за руку и ведет показывать памятники, если не все, то хотя бы некоторые.

В Ереване прекрасно помнят имя архитектора Таманяна. Счастье для города иметь такого Первого мастера, счастье выпало и Таманяну — ведь ему поручили построить столицу своей родины. Иначе кто бы теперь знал, что жил прекрасный армянский архитектор, который построил какой-то особняк в Москве и Царском Селе, а в тридцать пять лет стал академиком в Петрограде и вице-президентом Российской академии художеств. Когда слышишь рассказы о нем, понимаешь, что этот человек не щадил сил для работы. В 1923 году его пригласили из Ирана в Армению. Он начал с электростанции, подобно тому как хороший гончар делает прежде всего печь и круг. И в первом произведении Таманяна современные достижения науки сочетаются с национальным вкусом, умением армян строить и украшать. Его рукой был вычерчен общий план Еревана, он сам воздвиг первые правительственные здания, обсерваторию, публичную библиотеку, оперный театр с филармонией. Большой красивый театр получил премию в 1936 году в Париже и в 1940 году — в Москве. Возле театра Таманяну поставлен памятник. Его изобразили за работой, над чертежной доской, и, несмотря на некоторую театральность, радует, что камни эти обрели в городе жизнь.