В борьбе за новый язык армянская интеллигенция в XIX в. одержала победу. Проблема была своевременно поставлена и решена практическими средствами; она не приняла чисто эстетического характера, от чего мы в Греции до сих пор страдаем. И самое главное, вопрос языка решался в тесной связи с судьбой народа, борьбой за освобождение Армении и культурным просвещением народных масс. При рассмотрении возможностей грабара, когда пришлось следовать новым культурным веяниям современной европейской мысли и реально общаться с народом, с читателем, выяснилось, что грабар уже мертв.

Выдающиеся деятели культуры, высоко оцененные историей армянского народа, правильно поняли языковую проблему, исходя из новых течений европейской мысли и новых потребностей национального движения. Один из них, профессор Степанос Назарянц, в 1846 году так определил сущность вопроса:

«Старая форма, не соответствующая новому порядку вещей и оторванная от национальной жизни и общего употребления, уже потеряла всякую ценность и не может быть в наших руках орудием культуры и просвещения людей нашей эпохи. Нужно возродить ее, завязать тесные дружеские связи с действительностью, постоянно обновляющейся, оказать ей всяческую помощь. Одним словом, нам необходима новая литература, в которой будет жить дух нашего времени».

Отсюда видно, какие простые и ясные уроки извлекли армянские просветители из таких направлений европейской культуры, как Просвещение и романтизм, из учений европейских философов, особенно Гегеля с его диалектическим методом. Еще важней была для них ясная позиция русской демократической мысли, у которой все они учились. Главным образом в решении таких проблем, как проблема языка и народа и даже несколько шире — интеллигенции и народа.

Микаэл Налбандян, человек необычайно цельный и поистине достойный восхищения, был одним из редких умов, которые время от времени порождает нация, чтобы далеко вперед освещать ее путь. Он был необычайно глубоко образован и наделен многими талантами: писатель, поэт, философ, революционер-демократ, утопический социалист, друг Герцена и Огарева, последователь Чернышевского. Царь заключил его в Петропавловскую крепость. Как многие выдающиеся люди, прошедшие через царские тюрьмы, Налбандян умер от чахотки, когда ему не было еще сорока лет. Погибая, он с полным правом сказал такие великие слова:

«По собственной воле избрали мы целью нашей жизни защиту прав простого народа. Ни нашему перу, ни чему другому из того, что мы имеем, мы никогда не позволим служить классу богачей, потому что и без нас они застрахованы своим золотом, даже когда власть в руках тиранов. Но несчастные армяне, униженные, жалкие, бедные, голодные и раздетые, которых угнетают не только иностранцы и варвары, но и их соотечественники из класса богачей, — к этим армянам обращены наши помыслы, им без всякого колебания отдали мы все наши силы. И чтобы сбылось то, что мы поставили своей целью, мы не перестанем служить народу ни в тюрьме, ни на воле, ни на каторге — не только пером и словом, но и оружием, если когда-нибудь удостоимся чести взять его в руки, — и нашей кровью напоим то, что постараемся прославить своим пером, — свободу».

Взгляд М. Налбандяна на проблемы языка стоял в одном ряду с его более общими воззрениями и убеждениями. Он написал несколько работ по истории, теории языка, грамматике, а в литературных трудах — он был писателем и переводчиком — нашли практическое отражение его воззрения на новый армянский язык. В теоретических работах, написанных, как и у нашего Роидиса^[40], на книжном языке, он вступал в острую полемику с приверженцем грабара вардапетом Айвазяном, братом великого художника-мариниста Айвазовского. Как и Назарянц, с которым они сотрудничали в армянском журнале «Юсисапайл» («Северное сияние»), издававшемся в Москве, Налбандян был сторонником современного языка, понятного народу. Не идеологические противоречия заставляли его заниматься этим вопросом; он видел в языке сочетание живых элементов, способных придать ему широту и гибкость, возможность приспособиться к разным условиям и держать в активном состоянии все словесное богатство:

«Соотечественники и переводчики, участвующие в нашем движении, в какой бы точке земного шара они ни находились, должны писать на народном языке, сохраняя цельность его характера и не стремясь отразить какую-нибудь одну черту; напротив, мы должны совершенствовать наш народный язык, обогащать его новыми элементами, новыми интересами, отвечающими требованиям современного европейца».

Основоположником новой армянской литературы и нового литературного языка стал Хачатур Абовян — поэт, прозаик, просветитель-демократ. Как все, кто вносит в жизнь нечто новое, Абовян разделил горькую участь апостолов. Будучи учителем в неприметном тогда городе Эривани, он однажды исчез, и никто так и не знает, что с ним случилось^[41].

Истинным подвигом Абовяна был его роман «Раны Армении», написанный и изданный в 1840 году. Повествуя о борьбе армян за освобождение своей родины от персов в период русско-иранской войны 1826—28 годов, автор показал современникам, что жизнь трудового народа может дать писателю тему для подлинного вдохновенного творчества, материал и образы для создания выразительного, живого произведения. «Раны Армении» — роман исторический. Его главный герой (молодой крестьянин Агаси, один из тех несчастных армян, о которых писал Налбандян) вынужден взяться за оружие и уйти в горы, чтобы бороться с персидскими завоевателями. Далее следует несколько военных эпизодов, приключения борцов в горах, народное восстание, арест, тюремное заключение, смерть героя и описание дерева свободы, выросшего на его крови. Это — эпическое и в то же время лирическое произведение с богатым слогом, множеством романтических отступлений, описаний народной жизни; в книге мало действия, но несмотря на это и благодаря всему этому роман Абовяна запал в душу Армении, как Евангелие. Это был первый светский армянский роман. С него, в сущности, начинается современная армянская литература, новый литературный язык.

Писатель сочувствует своим героям, живет их жизнью. Он не всезнающий учитель жизни, а их соратник в делах патриотических, человеческих. Абовян показал достоинства народного языка и умение автора пользоваться ими.

Абовян был образованнейшим для своего времени человеком. Он окончил теологическую академию в Эчмиадзине, учился в известной армянской «Семинарии Нерсесян» в Тбилиси, в русском университете в Дерпте (Тарту). Закончив работу над романом, автор решил сопроводить его предисловием. Там он пишет с наивной радостью и в тех же примерно выражениях, которые можно было бы услышать от его героя-патриота, если бы перед ним открылись крепостные ворота Еревана и туда устремился бы наконец народ:

«Пусть теперь назовут меня необразованным. Мой язык освободился от рабства благодаря тебе, мой любимый мужественный народ… Кто-нибудь другой, изучавший логику, пусть садится и пишет для себе подобных, пусть садится и пишет для ученого, такого же, как он сам, а я чувствую себя твоим простым и неловким ребенком; то, что я пишу, я пишу для тебя».

Роман Абовяна читают и сегодня, как когда-то читали псалтырь. Армянские поэты любят сравнивать вершины своих гор с угасшими алтарями. В трудные для народа моменты они призывают алтари прервать молчание и исторгнуть огонь, сигнал к новому выступлению. В тот год, когда Абовян издал свою книгу, прервал долголетнее молчание Арарат. В прекрасном лирическом отрывке поэт Исаакян пишет о «Ранах Армении»:

«Как Масис, который впал в сон и спал века, а в 1840 году проснулся и высоко взметнул огонь, так и Абовян в тот же год внес своей книгой бурю в душу армян и, подобно молнии во тьме, осветил путь к освобождению, чтобы народ обрел свободу и сохранил свой язык».

После появления книги «Раны Армении» перед армянской литературой больше не стояла языковая проблема. Армяне стали писать на языке, на котором говорят. Именно поэтому армянская литература, особенно поэзия, начинает переживать новый расцвет.