— Таня, пошли в понятые?

Татьяна с готовностью встала с лавочки и вошла в подъезд:

— Позову еще Марковну из двенадцатой, пусть тоже понятой поработает.

Палладьев вспомнил, что Татьяна учится на юридическом и, видимо, процедуру осмотра места происшествия уже знает. Да и кто теперь этого не знает, если за один вечер телек покажет и допрос, и обыск, и задержание? А уж «мок-рух» и не сосчитаешь...

Молодая женщина, заявившая о самоубийстве матери, подошла к двери в квартиру, но так дрожала, что никак не могла достать ключи из сумки. С ее слов опер понял, что она живет в квартире с мужем. Почему же не позвонит в дверь? Но и найденные ключи рук женщины не слушались — капитану пришлось помочь. Они вошли...

Просторная квартира выглядела пустовато. Наверное, из-за какой-то шуршащей тишины, будто под обоями ходили мыши. Хозяйка показала на дверь третьей комнаты. Капитан открыл ее, шагнул внутрь и ошарашенно остановился: его путь пресекла картина, у которой не было ни цели, ни смысла. Палладьев не слишком разбирался в искусстве, но в сознании мелькнули имена Дали, Энди Уорхола... Инсталляция сумасшедшего...

Поперек дивана лежала спеленатая скотчем пожилая женщина, а под потолком парил, подвешенный за кисти рук, молодой мужчина с окладистой бородкой.

Видимо, на осознание ситуации у капитана ушло несколько секунд. Татьяне-«морковке» хватило одной секунды — она бросилась освобождать старушку. Палладьев встал на табуретку и взялся за узел на крюке.

Неуместный звук, в который даже не верилось, однако, прозвучал — кто-то хихикнул. «Морковка»... Капитан глянул на нее как на дефективную. Девушка объяснила:

— Он моргает.

Висевший чихнул. Капитан едва удержался на скользкой табуретке, поскольку от чиха шнур лопнул, и тело рухнуло на пол, едва не утянув за собой Палладьева. Видимо, сколько покушений на самоубийство, столько и ситуаций. Висельник сидел на полу, Антонина задыхалась, старушка плакала. Капитан ее спросил:

— Кто вас связал?

— Он, Женька Заколошный...

— Зачем?

— Хотел повесить...

— За что? — удивился опер, как будто есть то, за что можно вешать.

— Да он беспробудный, — объяснила Марковна из двенадцатой.

— Значит, из хулиганских побуждений, — решил Палладьев, хотя отдельная квартира не была общественным местом.

— Ни в коем разе, — хрипнул Заколошный. — Это моя теща.

— Я спрашиваю, почему хотел ее повесить?

— Теща она...

— До тебя не доходит? Почему хотел убить человека?

— Какого человека? Это ж теща!

Палладьев всмотрелся: ну да, дом сорок по улице Запрудной. Тот самый гражданин, который бродил по лестнице без нижнего гардероба... Которому опер уже однажды делал внушение... Но сейчас лицо этого типа свела гримаса боли. Видимо, ему нужна медицинская помощь. Потом с этим Женькой требовалось разобраться серьезно — покушение на убийство. Неотложка подкатила вовремя.

— Едем в больницу, — велел капитан Заколошному-вешателю.

Глава 15

Больница отужинала: ни суеты, ни врачебных обходов, ни процедур... Заколошного увели на осмотр. Капитан и Татьяна сидели в коридоре, где вместо света густела вечерняя синюшная мгла.

В коридоре никого не было, кроме мужчины, который походил на крупную гордую птицу в неволе. Он метался: черная грива волос, казалось, шуршит, как крылья птицы при полете. Татьяна вежливо ему кивнула.

— Кто это? — спросил капитан.

— Живет в нашем доме. Прозывают Артистом, вроде и вправду в кино снимался когда-то.

— А что он так психует?

— Отец у него умер...

Она поправила тяжелые волосы цвета речного песка. Точнее, цвета волос майора Леденцова. Значит, ее волосы некрашеные, потому что майор не красился.

Палладьев спросил:

— Задумала стать сыскарем?

— Нет.

— Неужели судьей?

— Нет.

— Экспертом.

— Да нет.

Капитан поискал в памяти что-нибудь подходящее девице:

— Хочешь изучать детскую преступность?

— Не угадал... А я ведь говорила.

— Ага, желаешь сделаться проводником служебной собаки, — силился вспомнить капитан.

— Я хочу быть специалистом по криминальной психологии.

— Психиатром?

— Нет, именно психологом.

Капитан признавал только одного специалиста по криминальной психологии — следователя прокуратуры Рябинина. Желание молодой девушки заняться психологией, да еще криминальной, ему было понятно — мода. Сейчас даже при технических вузах быстренько создавались факультеты психологии; психологов готовили не только институты, но и колледжи, лицеи и просто месячные курсы. Палладьеву всегда казалось, что хорошим психологом может стать только поживший и умный человек. Просто так этому не научить, поэтому душа человеческая оставалась мутной загадкой... Вот и душа дворника оказалась непростой. Удивление как бы переместилось с лица опера на лицо Татьяны. Она его озвучила:

— Неужели я похожа на муклу?

— На кого? — не понял капитан вновь.

— Первая часть слова от коровы — «му», вторая от «куклы». «Му-кла»: губы надуты, грудь накачана, пупок напоказ... Короче, мукла.

Капитан чуть было не заметил, что ее собственная грудь тоже великовата и что невысоким женщинам идут груди скромные. Волосы красивые, но надо покороче — при ее росте. Впрочем, с короткой стрижкой она совсем будет как морковка-каротель: приятная на вид и гладенькая на ощупь.

— Татьяна, ты, вероятно, насмотрелась телесериальных детективов и захотела удариться в криминальную психологию.

— Какая в сериалах психология? Там бьют по морде да стреляют...

— Что же тебя влечет в эти мутные дебри?

— Потому и тянет, что дебри.

— Тогда реши-ка задачку.

— Из учебника по криминалистике?

— Из практики следователя Рябинина.

Татьяна воспряла так, что вскинутым плечом чуть ли не вжалась в его бок. Даже при больничном бледном освещении он разглядел ее глаза, точнее, их взгляд — будто она только что обнаружила капитана рядом с собой и удивилась.

— Тогда слушай... Инженер вернулся из длительной командировки на дачу, где отдыхала его жена. Подошел к домику и сперва глянул в окно. И отпрянул: окровавленная жена неподвижно лежала на полу. Инженер тут же бросился в милицию. Приехал следователь Рябинин и арестовал инженера за убийство.

— Появились улики?

— Только та информация, которую я тебе выдал. Ведь инженер и в дом не заходил. Как же Рябинин догадался?

Из кабинета появился Заколошный, сопровождаемый врачом. На вопросительный взгляд опера доктор ответила возмущенным фырканьем:

— На вашем потерпевшем ни царапины. Его надо не в больницу, а в вытрезвитель.

Палладьев задумался, представляя, как все будет выглядеть далее. В вытрезвитель Заколошного не возьмут — не та кондиция. Но он покушался на убийство и хотел повесить тещу. Заколошный, конечно, объявит, что все было наоборот: теща хотела его повесить и уже подвесила, а скотчем обмоталась для отвода глаз. Свидетелей нет, жена встанет на сторону мужа, пойдут экспертизы — вменяемы ли фигуранты, какова прочность шнура, выдержал бы крюк... И кончится все постановлением о прекращении уголовного дела либо за недоказанностью, либо за отсутствием состава преступления.

— Капитан, тещу я хотел попугать, — выдвинул Заколошный новую версию.

Его лицо до того вспотело, что казалось тающим. Глаза — не взгляд, а именно глаза — метались в глазницах, словно опасались утонуть в поте. Капитан жестко подцепил его под руку:

— Выйдем-ка во двор.

— Бить станешь?

— Демократия запрещает.

Татьяне он сообщил:

— Беру тебя в помощники.

— На какую должность? — без усмешки спросила она.

— Бессменной понятой, — с усмешкой оповестил капитан.

Но уйти им сразу не удалось. К врачу подлетел нервный мужчина с роскошной шевелюрой. Докторша окликнула Палладьева и сделала подзывающий жест рукой. Капитан увлек за собой потеющего Женьку и подошел к ней. Врач заявила со злым удивлением: