Это был симпатичный молодой человек не старше тридцати лет с хорошим добрым лицом, умным, открытым взглядом. Такой взгляд искусственно не создашь при всех актерских способностях, он идет из глубины души. Переводчик представил

Плехова Шеклтону как члена российской делегации. Виктор Иванович, естественно по-русски, попросил ученого уделить ему несколько минут. Они устроились в холле на диване. Виктор Иванович помедлил немного, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Я знаю, вы занимаетесь проблемами устойчивости биосистем. Я бы хотел услышать ваше мнение по поводу эффекта Аксенова. Наблюдал этот эффект российский ученый Евгений Демин.

По мгновенной реакции на лице Шеклтона Плехов понял, что американец не полный профан в русском языке. Он вздрогнул и испуганно посмотрел на следователя. После того как переводчик закончил говорить, американец обратился к нему с несколькими словами. Тот встал.

— Ну, если вы справитесь без меня, я пойду. Оставляю вас на попечение Стивена. Обсуждайте ваши научные проблемы, не буду мешать, — сказал переводчик и удалился.

— Говорить, что ви хотел знать? — на ломаном русском языке спросил Шеклтон.

— Вы уверены, что поймете меня? — спросил Плехов ученого.

Тот кивнул. Виктор Иванович рассказал ему все, начиная с заявления Аксенова и кончая пересылкой денег и отъездом Дмитрия. Шеклтон выслушал молча и потом еще долго молчал, опустив глаза и что-то обдумывая. Наконец он поднял глаза на Плехова и внимательно, словно оценивая, посмотрел на него.

— Что ж, вижу, кривляться больше нет смысла, — сказал он на чистом русском языке. — Я мог бы, конечно, еще что-нибудь насочинять, но городить одну ложь на другую, путаться, следить за каждым словом — это не по мне. Поверьте, мне неприятен весь этот вынужденный маскарад, но у меня не было выбора.

— Выбор всегда есть, — резонно заметил следователь.

— Выслушайте меня, потом судите.

— Кто вы?

— Я Евгений Станиславович Демин, кандидат медицинских наук, бывший заведующий лабораторией геронтологии НИИ РАН. Теперь сотрудник исследовательского центра университета Беркли... Вы не верите?! Сын не показывал вам мои фотографии? Ну, что ж...

— Я запрошу фотографии по Интернету. Продолжайте.

— Да, мы с женой не погибли в Турции. Мне пришлось пойти на этот отвратительный обман, записать свои имена в список погибших, сменить фамилии и место жительства. Что мне было делать? Как бы я смог объяснить изменения, произошедшие со мной и с моей женой?

— А почему было не сказать правду?

«Шеклтон» поднял голову и удивленно посмотрел на Плехова. Потом покачал головой.

— Нет, вы не понимаете.

— Ну, так объясните. Вам отступать некуда. Что вы с собой сделали?

— Работая в отделении стационара, я обратил внимание на одну особенность возрастных изменений, присущую всем пациентам без исключения. Человек стареет «скачками». Состояние пациентов оставалось какое-то время стабильным, даже немного улучшалось, потом скачком ухудшалось. Они словно спускались вниз по ступенькам жизненной лестницы. Я задался целью поймать момент изменений, ту самую ступеньку. Двенадцать лет я проводил наблюдения за стариками, измерял пульс, давление, делал анализы — день за днем, месяц за месяцем. Другой бы все бросил, но я из породы клещей. Вцепился в свою догадку, идею, и ничто не могло меня оторвать. Сначала я заметил некоторые совпадения. Скорость старения коррелировала со средней частотой пульса, с наличием или отсутствием заболевания. И лишь недавно мне удалось зафиксировать изменения биохимии крови — настолько они были кратковременны. Я обнаружил разовое выделение незнакомого фермента. Он поступал в кровь в мизерном количестве и почти сразу поглощался клетками. Можно сказать, что я обнаружил его случайно. Повезло. Я стал регулярно брать у себя анализы и уловил момент выделения фермента. С того дня начался прорыв. Годы кропотливого сбора материала вылились в дни открытий и озарений. Эти дни обернулись научной теорией, доказать которую было несложно. Я сам тому доказательство. Мои подопечные получили дополнительные годы жизни. Все они встали на ноги.

— Это один из них? — Виктор Иванович показал фотографию Аксенова.

— Да, это мой пациент. Болезнь Альцгеймера, атрофия клеток мозга, кахексия. Короче говоря, конечная стадия жизни.

— По его виду не скажешь.

— Еще бы. Благодаря мне он вылечился, вернул свои шестьдесят лет и... Что он хочет?

— Найти вас, — сказал Виктор Иванович с грустной улыбкой. — Это он подал заявление о вашей пропаже.

— Понимаю... — протянул Евгений. — У него нет нравственных сил пройти весь этап старения еще раз. У одних нет мужества принять смерть, у других нет мужества принять жизнь, у третьих нет сил ни на то, ни на другое.

— Я бы не упрекал его. Наверное, тот, кто однажды потратил запас мужества на принятие старости, кто прошел весь этот горестный путь, ни за что не захочет его повторить. Как сказала одна женщина, лечащий врач Аксенова, никто не захочет войти в реку Стикс второй раз.

— Стикс? Река мертвых у древних греков? — усмехнулся Демин. — Это сказала Людмила Ивановна? Что ж, она права. А старик молодец. Вместо того чтобы пересекать Стикс, он решил вырвать весло у Харона и поплыть по течению, чтобы узнать, куда этот Стикс впадает.

— А вы знаете, куда он впадает?

— Все реки впадают в море. От нас, людей, зависит, что это будет за море. Море Отчаяния или море Надежды.

— Разве в человеческих силах предотвратить разрушение организма?

— Человеческий организм как биологическая машина в основе своей вечен. Он сконструирован на принципах неизменности. Он не изнашивается, сам себя восстанавливает — и существовал бы сколь угодно долго, не имей он механизма самоуничтожения. В срок, определенный эволюцией, этот механизм запускается, и организм начинает себя убивать. Ради чего? Ради выживания вида. Биоматерия в сложных формах смогла просуществовать три миллиарда лет благодаря созданному ей механизму самоуничтожения отдельной особи. Это теория Дарвина.

— Как запускается этот механизм самоуничтожения?

— Это сложный процесс. Если объяснить примитивно в двух словах, отсчет времени ведется персональным метрономом. Каждое сердечное сокращение вызывается импульсом водителя ритма. Импульсы от водителя, кроме сердечной мышцы, проходят в терминальное ядро, небольшой узел в глубине варолиева моста, состоящий из тысяч плотно уложенных нейронов. Каждый импульс вызывает дополнительное проникновение в нейронные каналы положительных ионов натрия. В определенный момент наступает деполяризация, и в следующий момент замыкается синаптический узел. Происходит прорыв сигнала. Сигнал дает команду на выделение гормона, который током крови распространяется по клеткам тела и через цепочку биохимических реакций активирует фермент терминазу. Этот фермент вызывает при делении клеток отрыв теломер, крайних участков хромосом. Считалось, что теломеры отрываются при каждом делении клетки, но я открыл, что только те клетки, которые находятся в процессе деления во время действия фермента (около двух часов), производят дефектные клетки. Связи в хромосомах в некоторых местах разрушаются, и концы хромосом в новых клетках не воспроизводятся. Чем больше клеток делится в этот период, тем заметнее нарушения. Большое количество клеток делится в период болезни, когда организм восстанавливает больной орган. Поэтому болезнь так способствует старению. Выделение гормона разовое. После того как импульс проходит по нейрону, потенциал нейрона падает, и начинается процесс его очередного накопления. Организм в это время пытается восстановить повреждения, привлекая информацию хромосом стволовых клеток как эталонных.

— Постойте, а в каком возрасте начинается выделение этого фермента?

— Скорее всего, в ранней молодости, а возможно, и с рождения. Потому в хромосомах существуют многочисленные повторы. Гены многократно дублируют друг друга, и пока остается неповрежденным хотя бы один ген нужного белка, разрушения, производимые терминазой, остаются незаметными.