Дядя Вася все это время в разговор не встревал, возился с костюмом, принесенным Хорьком, рассматривал его и так и сяк. Проверял, нет ли порывов и дыр. И прикидывал, сможет ли после чистки сбагрить этот наряд кому-нибудь хотя бы рублей за десять. «Зря я Хорю много денег дал! Пять рублей за такое барахло, наверное, многовато. Хватило бы и трояка. Но два рубля Хорек назад ни за что не отдаст. С другой стороны, если забрать у Саньки два рубля, то ему на закуску не хватит! Ладно, пусть подавится! Пускай пользуется моей добротой. А костюмчик почищу, поглажу и за десятку спихну. Навар не жирный, но лишняя копейка не помешает».

— Девка-то выросла, своенравная стала, в рот палец не клади — оттяпает! — пожаловался Хорев дяде Васе на его гостью.

— Зато новые вещи носит! — заступился за Машу барыга.

— Пойду я, Михалыч! Может, к тебе с пузырем прийти? Посидим, покурлыкаем? — предложил Хорек,

— Нет, Санька! Маруся сама не пьет и всяких там застолий на дух не переносит. Курлыкай в другом месте. Многовато я тебе за прикид отвалил, ну да ладно! Бог с тобой!

— Ну, ты даешь! Я смотрю, ты совсем оборзел, дядя Вася! За целый костюм пятерки ему жалко! — обиженно пробасил Санька, но на всякий случай быстро рванул когти: «Надо идти, а то этот куркуль передумает вещи брать — останусь без опохмелки!»

Маруся покормила собаку и освободила ее от привязи.

— Пойди, Жуля, погуляй, моя хорошая. Кому охота целыми днями на цепи сидеть?!

Дворняга в знак благодарности лизнула девушку в щеку шершавым языком, а потом как угорелая стала носиться по двору. Временами она резко останавливалась на месте, прогибала передние лапы, опускала морду к земле и что-то вынюхивала. А затем, резко дернувшись всем телом, делала скачок в сторону и продолжала наматывать круги по огороду, не разбирая грядок с огурцами и помидорами. Вырвавшаяся на свободу душа животного требовала от него движений и буйства.

Вдруг из-за горизонта выползла огромная черная зловещая туча, которая косматыми лохмами заволокла полнеба. Сразу же налетел забияка-ветер и закружил на дороге небольшие вихревые потоки, поднимая кверху пыль и обрывки бумаги. Потом потемнело. Яркой дугой сверкнула молния. Прогрохотал гром. И через минуту в потрескавшуюся, сухую, изнывающую от жажды землю ударили первые струи живительной влаги. Крупные капли дождя замолотили по жестяной крыше, по огуречным листьям, по собачьей будке. И вскоре дождь перешел в ливень. Потоки воды низвергались с небес на грешную землю, неся ей спасение от засухи и одаривая божьей благодатью.

Маруся, как только начался дождик, бросилась в дом и на пороге нос к носу столкнулась с выходившим на улицу Санькой. Туда же подскочила одуревшая от свободы и начавшейся грозы Жулька, которая клацнула зубами и выдрала лоскут ткани из штанов парня.

— Ядрена Матрена — белый пароход! Приплыли! — заорал Хорек. — Ах ты, гавкало лохматое! Убью паразитку!

От дождя и от греха подальше собака пулей юркнула в свою будку и затаилась там.

Надо сделать пояснение, что на такой хулиганский поступок животное подтолкнуло не совсем корректное поведение пострадавшего. Два дня назад Хорев, не дойдя до уборной, решил справить малую нужду за собачьей будочкой. Жулька без задней мысли, проявляя свое дружелюбие и выказывая всю свою собачью нежность и преданность, подошла к Саньке и потерлась боком о его хромовый сапог, ожидая, что человек в ответ на это почешет ее за ухом. Однако добрая псина сильно ошиблась, ожидая от человека ласки. Хорек зло и больно пнул бедную дворнягу ногой в бок со словами: «Пошла прочь, шалава! Поссать не дашь!» Жулька заскулила от боли и обиды и, гремя цепью и поджав хвост, обреченно поплелась в свое жилище. И вот теперь во время начинающейся грозы псина peшила отомстить жестокому и вредному человеку, хотела укусить его за мягкое место, но немного не рассчитала, промахнулась и лишь разодрала на обидчике брюки. Санька, можно сказать, отделался легким испугом.

Вспомнив ненормативную лексику, а проще говоря, матерясь по-черному, Хорек вернулся в дом. Через дыру в штанах просвечивал голый зад. Следом за Санькой вошла Мария. Увидев бедолагу в непристойном виде, Михальи всплеснул руками и заохал:

— Что случилось? Где штанишки порвал?

— Да собака, сволочь, чуть не укусила и вот разодрала брюки! В чем я пойду?! — стал возмущаться Хорев, снимая сапоги, чтобы не наследить на полу.

— Да она вроде бы не кусалась. И тебя раньше никогда не трогала. Не пойму, что с ней случилось. Что там, на улице, дождик шпарит? — спросил хозяин.

— Шпарит, шпарит, Михалыч! Вертай костюм! Я тебе пять рублей назад отдам.

— С какой стати?! Мне-то какая выгода?!

— При чем здесь выгода? Мне идти не в чем! Костюм-то мой!

— Был твой — стал мой!

— И твоя собака мои штаны порвала!

— И собаку я с цепи не спускал. Кто спустил, тот пусть и отвечает!

— Дядя Вася! Добром прошу. Продай хотя бы штаны за пятерку, а пиджак себе оставь, — от безысходности провыл Хорек.

— А мне какой резон комплект разбивать? За костюм мне больше дадут, — упирался жлоб. Но, понимая, что Хорек от него не отстанет и с голой задницей на улицу не пойдет, пошел на попятную. — Пожалуй, штаны я тебе за пять рублей уступлю.

— Вот это дело! — обрадовался оборванец, отдавая барыге деньги. — А с Маруси — трояк! Компенсация за порванные штаны и моральный ущерб. Хоть на пузырь. Собаку-то ты, голубушка, отвязала.

— Обойдешься без пузыря! Вот тебе трояк и компенсация! — Фартовая поднесла под нос Хорю дулю, сложенную из трех пальцев.

— Вот так всегда ты, Маруся! Я к тебе со всей душой, а ты с фигой, — резюмировал переговоры Хорек, снял со стены семиструнную гитару и подергал заскорузлыми пальцами струны, которые вначале жалобно взвизгнули, но потом постепенно настроились на лирический лад.

Санька вытащил из пачки папироску «Север». «Казбек» курили только авторитетные воры, а Хорек относился к низшей касте шестерок: мелким жуликам и всякой шантрапе. Можно сказать, что по Сеньке шапка, а по Саньке — дешевые папиросы «Север». Вор закинул ногу на ногу, блеснул золотой коронкой зуба, чиркнул спичкой, прикурил и простуженным низким голосом запел:

— С одесского кичмана сбежали два уркана.... — В такт песне музыкант покачивал ногой в дырявом носке, а через разрыв штанов светилось голое тело.

— Саня! Ты чего это расселся, как король на именинах?! Ты же домой уже топал?! — обратилась к оборванцу Маруся.

— Да ведь еще дождь не кончился, Мань! Послушай песню: «Гоп со смыком — это буду я. Воровать — профессия моя. Я попал в такую лажу — из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

— Хватит выть! Дождик кончился, шагай домой! Гоп со смыком! — громко сказала Фартовая и легонько толкнула Саньку в плечо.

В это время из другой комнаты вышел Василий Михайлович и безапелляционно заявил:

— Штаны продавать не буду. Передумал. Или бери костюм целиком за червонец, или пусть Маруся тебе зашьет брюки, а ночью новые с кого-нибудь снимешь.

— Михалыч! На тебе креста нет! Ты посмотри, как твоя псина разодрала брюки. Одни лохмотья. Как их зашьешь? — заскулил Санька.

— А мое какое дело? Я Жульку с цепи не спускал. Заколи булавкой и мотай! Распелся тут! Артист из погорелого театра!

— Какие цепи?! Какая булавка?! — простонал жулик. — Маня! Придумай что-нибудь.

Фартовая, видя, что штопать брюки — дело практически безнадежное, а без штанов Хорька из дома не выгонишь, и чувствуя за собой некоторую вину в случившемся, приняла мудрое решение:

— Дядя Вася! Отдай Сане костюм, а я заплачу тебе десять рублей. Пусть только уйдет с моих глаз долой. Надоел уже хуже горькой редьки!

На том и порешили. Хозяин нехотя отдал вору одежду. Тот переоделся. Костюм сидел на тощем теле Хорька мешковато, как на огородном пугале, но все лучше, чем идти в порванных штанах с голым задом. Санька направился к выходу, но потом его неожиданно осенила мысль: «Это что же получается?! Барыга ни за хрен собачий получит червонец от Маруси, а я ему вернул пятерку!» Жулик решил восстановить справедливость: